***
Он следил. Стоило мне переступить порог и оказаться внутри стоматологического кабинета доктора Грэхема, вывеска которого по-прежнему сияла гордо, хотя едва ли могла согреть и утешить самого доктора, как со всех сторон понеслось мрачное, издевательское:
– Я не хочу умирать! Ниса, я не хочу умирать! Ниса!
Голос был мертвенный. Пожалуй, он и правда был как механический, но в то же время в нём была…паника?
Две медсестры, встретившие меня, переглянулись меж собой, поспешили заметить:
– Вы… вы не бойтесь.
Но я и не боялась. Этот голос… да, дело было в нём. Вернее, в том, как его толковать.
– Ты уже мёртв! – сказала я ему, и он стих, всякое верещание сошло на нет. – И я могу тебе помочь.
– Мне нельзя помочь, – он молчал недолго, но ответил на этот раз уже без паники. Ровно, спокойно. Он смирился?
– Всем можно помочь. Ну, кроме тех, в плоскую Землю верит, вот тех уже не спасти.
Я не стала ждать ответа и объяснять ничего тоже. живые обойдутся без объяснений. Разгадав за спинами медсестер кабинет, пошла туда, не реагируя на оклики, захлопнула дверь. В коридоре посидят, ничего не случится с ними. Призрака с собой я звать не стала. Он и без того должен был за мной последовать.
И последовал.
Когда я растёрла в пальцах веточку розмарина, чтобы разум расслабился и перешёл в тот мир вслед за моим стремлением, и посмертие упало на меня серым одеялом, забирая краски и чёткость мира, он был здесь. И я видела его.
Обычный, молодой, печальный. Он сидел напротив меня и не хотел мне верить, но какая-то оставшаяся часть его души надеялась на меня.
– Почему ты так можешь? – спросил он, увидев меня, живую, в мире посмертия. – Вы же так не умеете.
– Не все из нас, но я могу.
Объяснять ему, что я всегда стояла близко к смерти, что всегда чувствовала её физическое воплощение рядом с собой я не стала. Это я объясняла лишь раз, да и то Волаку – человеку, который взял меня в Агентство на службу и обучил меня как с этим справляться.
– Как тебя зовут? – спросила я. – Моё имя ты откуда-то узнал, откуда уже не буду спрашивать, пусть это будет тайной, но кто ты?
– Я не знаю, – ответил он просто.
Призраки часто теряют память. Для души состояние смерти – это шок, стирающий чувства, эмоции, память. Остаются лишь обломки. И если призрак не может упокоиться в мире посмертия, перейти последнюю грань, если умер так, как не должен был умереть, то бродить ему в этих обломках долго-долго. А они колются. Это как постоянно носить на себе одежду с шипами. Разумеется, с течением времени начнёшь гневиться и беситься, и осколки будут тончать, а безумие будет алеть, потому что будет напоминать жизнь.
Жизнь, которой больше никогда не будет.
А испуг живых, которые почувствуют твоё появление и твои муки, будет тебе пищей. Ты будешь что-то чувствовать из своей почти до конца стёртой жизни, глядя на их страхи. Во всяком случае, мы в Агентстве считаем именно так.
– Почему ты пристал к доктору Грэхему?
Призрак нахмурился. Кажется, никто и не пытался узнать этого. Наконец, после долгого и мучительного размышления, он ответил:
– Кто-то сказал мне, что он заслуживает смерти и умрёт.
– Кто?
– Я не помню. Но кто-то сказал.
Призраки! Что-то яркое остаётся в них. Остаётся пятном посмертия, и не достать уже – из мира живых эти слова, или из мира мёртвых. Если из мира мёртвых, то я разберусь, если из мира живых, то это вопрос полиции.
– И ты думаешь, что это правда?
– Я не знаю, – ответил призрак. – Я не помню.
– И ты думаешь, что это справедливо? Ты не знаешь плох ли этот человек, но кошмаришь его. ты пугаешь его самого, его персонал, лишаешь его и коллег, и клиентов, и репутации. И сам не знаешь почему!
Разговор с призраками часто напоминает беседу с ребёнком. Только дети растут, а призраки остаются вечными. Он помнит что-то о докторе Грэхеме, но не знает что именно и откуда, не знает причин этой ненависти.
– Я больше ничего не помню, – признался призрак, – вообще ничего. только про него. Только то, что он должен поплатиться.
– И он поплатится, – сказала я.
Призрак взглянул на меня с удивлением.