В какой-то момент я обнаружил, что в доме есть посторонний. Этот парень захаживал, как в гости, в заброшенный дом, усаживаясь в одной из пустых комнат, и как будто медитировал, совершенно не смущаясь моего присутствия. Он сидел и смотрел в одну точку. Тогда я подумал, что быть может это один из тех причудливых самоубийц этого бывшего поместья. На подобного он не смахивал… хотя черт его знает.
Однажды я нарушил тишину, присев напротив него на пол.
– Как тебя зовут?
– Никак.
– Хорошее имя, чем-то отдает коренными Индейцами. Приятно познакомиться, Никак.
Он заискивающе улыбнулся.
– Хочешь дыма?
– Нет, не хочу.
Он был немногословен и мы практически сразу подружились. С первого взгляда. У него была мышиная кожа, смешная жидкая бороденка, большие выпученные глаза, которые лениво и таинственно смотрели на тебя из-под полуприкрытых век, длинные растрепанные черные волосы – Никак напоминал мне хиппи. Его не волновало, чем я занимаюсь. Он мог спокойно сидеть в гостиной (преждевременно закинувшись доброй порцией «вещества», которое прятал здесь в специальном укромном уголке) тогда, как из соседней комнаты лились безудержные вопли и стоны, при этом думал, что это очередные изворотливые трюки его обдолбанного сознания. Что бы ни происходило, Никак всегда оставался спокойным и позитивным. Часто после тяжелой работы я сидел с ним в вечерней тишине, встречая закат, пробивающийся сквозь шторы из окон. Думал над чем-то, что, по моему мнению, считалось важным. Но чаще всего то были воспоминания, как нож, пронзающие сердце. Я так и не сумел забыть. В праздничные дни эта боль усиливалась и сводила меня с ума. Кто-то говорил, что это влияние осенней хандры, но меня связывало с этим сезоном года нечто иное, нечто особенное и гораздо большее, чем просто меланхолия. Я буквально лез на стенку, лишь бы так не мучиться. Орал до хрипоты, когда не хватало сил держаться. Призраки прошлого приходили, чтобы напомнить о себе. Они посещали мою голову, не спрашивая: хочу ли того я сам?…
Обычно наш разговор с Никак сводился к паре несвязных фраз или бессмысленных словосочетаний. Тайлеру он пришелся по душе. Дом тоже почему-то его не трогал.
– Знаешь, – сказал я однажды, – ты похож на одну мою знакомую покойную бабушку – Тетю Лиз. Ты так же, как и она, порешь всякую чушь.
– Я твоя бабушка? – Никак захихикал, выпуская изо рта дым.
– Ты моя бабушка? – переспросил я и тоже засмеялся. – Ну нет, безумец, ты не моя бабушка!
Он захохотал еще сильнее.
Этот больной ублюдок, каким бы его не считали конченым наркоманом, поднимал мне настроение. Позволял отвлечься от жестокости, которая как-то внезапно стала нормой и уже не вызывала прежнего отвращения. В этом холодном, мрачном, бездушном подземелье, лишенном света и человечности, он один был тем, кто понимал меня, с кем я мог «молчать» по душам. Для меня он навсегда останется самым лучшим другом…
Со смертью Ники я словно лишился тормозов, хоть и не увлекался, ибо чувствовал со стороны определенный контроль. Мы действовали по однообразной схеме: Тайлер заваливался в задрипанный бар с парой азартных пьяниц и дешевых официанток, искал глазами «разбитое сердце» и с уверенностью направлялся к нему. Из этих походов я подмечал в своем дневнике истории, которые вызвали у меня наибольший интерес. Например, в одном из таких баров я познакомился с мистером Пинетти, которого выгнала из дому жена, когда узнала, что он изменяет ей. «… Он налил мне выпить и рассказал свою трагичную историю. Он работал частным детективом. Неудачливым, я бы сказал. Часто пропадал на работе. Его жена, заподозрив неладное, наняла такого же детектива и в тайне пристроила к мужу, чтобы проверить его на верность. И один детектив стал следить за другим. Как оказалось позднее, она была права. Он спал со своей клиенткой. Мистер Пинетти невозмутимо объяснял это так: я не мог ей отказать, она была слишком сексуальна – а мы, Итальянцы, ненасытны и чрезвычайно любвеобильны. Она знала за кого выходила замуж. Я не осуждал его, нет, не в коим случае… просто отделил его голову от шеи. Он умолял меня этого не делать, думал, что меня заказала все та же его благоверная; клялся, что больше никогда не изменит ей, признавался в безмерной любви и проклинал себя за то, что причинил ей такую боль. Мне показалось, что Тайлер сжалился. Он склонился над ним… сказал, что ему на это плевать, а потом замахнулся топором и с дьявольской хладнокровностью опускал его (лезвие проникло в раскрытый рот по самый обух и разрубило челюсти на части), пока не снес мистеру Пинетти половину башки. Он кромсал его лицо, пока оно не стало походить на безобразный фарш. Из глубоких ран быстро бежала кровь, словно хотела скорее покинуть тело этого мерзавца…»