Евфимия ждала молча. Стройный стан её чётко чернел в свете стрельчатого окна.
Василиус успокоился, положил тяжёлые руки на девичьи плечи.
- Красота ненаглядная!
- Красота твоя за приставами сидит в Звенигороде, - отстранилась Всеволожа.
- Хочешь, исправлю свою ошибку? - жарко дышал он в ухо. - Марью пошлю под клобук, с тобой останусь. Матушку не превозмог, смалодушествовал.
Не впервые за зиму слышала она эти речи. Отмалчивалась. Теперь откликнулась:
- Батюшку моего, верного своего слугу, предал, а потом ослепил. Смалодушествовал? Меня, сироту, лишил дома, тоже матушки не превозмог?
- И бояр, - опустил повинную голову бывший жених, - всех ненавистников покойного Ивана Дмитрича. Каюсь!
Евфимия высвободила плечи из его рук.
- Как государя, Василиус, я тебя почитать должна. Как к человеку ну вот настолько нету к тебе почтения.
- Кабы не ты, - вздохнул он, - кто бы я сейчас был? Червь, уползающий в преисподнюю ордынского ханства! Пёс, лижущий руки своих мучителей! Будь со мной. Исправим случившееся.
- Поздно, - отвечала Евфимия. - Государыня твоя Марьица тяжела наследником. Не греши.
- Кто открыл тебе сие?
- Сердце-вещун.
- Как знаешь, что наследником?
- Её дитя могло быть моим.
Василиус отступил к одру, взял с поставца у изголовья Евангелие, раскрыл наугад, прочёл и, скорбно поморщившись, отложил, не закрывая. Евфимия медленно подошла, перечла развёрнутые страницы, сказала:
- Угадываю, на какой стих Послания апостола Иакова пал твой взор.
Князь молчал, как бы выжидаючи.
- На четырнадцатый, - объявила она. - Тут сказано: «…каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть».
- Про смерть не дочёл, - отвернулся Василиус и, распахнув двери, крикнул: - Кожа!
Вошёл благообразный коренастый крепыш в воинской сряде, белокурый, светлоокий, двукрылье волос - во все плечи, борода - во всю грудь.
- Пусть изготовят кареть, - велел князь. - Еду с боярышней Всеволожей.
- Куда? - спросила Евфимия, когда исчез Кожа.
- К Желтоводцу Макарию, - пояснил Василиус. - Сей местный уроженец, сын посадского, покинул отчий дом в ранней юности, поменял в пути одежду у нищего, явился в рубище в монастырь, постригся. Спустя три года родители его отыскали, да вернуть не смогли. Рассказывают, отшельничает он в келье на берегу Волги близ озера Жёлтые воды. Проповедует мордве, черемисам, чувашам веру Христову. Чудотворец! Хочу напутствоваться благословением перед бегством в Орду.
- Постыдись, - нахмурилась Всеволожа, - при живой жене ехать к святому человеку с девицей!
Василиус глянул сумрачно.
- Переждёшь в возке. Беру, чтобы не сбежала. От твоей толстой мымры может статься невероятное: подкупит любого стража. Иди. Соберитесь вборзе.
Похищенница, зная упрямца с детства, не потратила силы на вздорный спор. Да и засиделась теремная затворница, захотелось встряхнуться.
- Платонида точно что не сухая, однако ж она не мымра, - возразила Евфимия, уходя.
Под воркотню раздосадованной княжеским сумасбродством пестуньи и при её пособе оделась быстро. Четверня ждала у ворот. Кареть, обитая чем-то выцветшим, была изрядно стара, но отмыта от апрельских грязей. Чавкала копытами конная обережь вокруг. Василиус восседал на чубаром жеребце в нарядном седле. Рядом молодцевата прибывший из Москвы Кожа на каурой кобыле. И вот путники устремились вниз от кремля по кисельной свежеоттаявшей улице. Горбились то дощатые, то соломенные крыши за тынами, слышались грубые понукания. Осевшая под Платонидой кареть жалобно скрипела и немилосердно трясла, вызывая мамушкины охи и ахи.
Когда позади осталось подградие и голый березняк запестрел в оконцах, колымага то и дело стала проваливаться в промоины. Всадники останавливались, дружно спешивались и под руководством Кожи начинали работу чуть ли не по колено в воде.
- Задок, задок подымай! Веселей берись!
- Но, но, окаянные!
- Тьфу, растакую твою…
- Па-а-береги бабий слух!
Всеволоже было неловко, что вместе с каретью как бы и её подымают холопьи руки. Платонида же не испытывала неловкости и на предложение боярышни выйти отрубила:
- Ещё чего!
Окончательно увязли, едва дорога спустилась к берегу. По одну сторону волглый лес, по другую - в ледяной чешуе вода и далёкий опоясок лесной меж водой и небом. Обережь осталась возле рыдвана, алалыкая в стороне тесной кучкой. Князь же с верным воином Кожей углубились в березняк, подчернённый елями.
- По нужде? - тоскливо изрекла Платонида.
- Я расслышала: к месту прибыли, - сообщила Евфимия. - Князь спросил Кожу, как нашёл место, тот сказал, что берёзка здесь согнута, связана буквой «рцы».
Платонида прилипла носом к оконцу, не углядела берёзовую букву, опять разворчалась на сумасбродство Василиуса. Сумасброд тут же стал соседствовать в её рассуждениях со словами «самодержавен», «самовластен» и в конце концов - «самодур».
- Ну на что доброму женатому мужику девица? - возмущалась «мамушка Латушка». - Хоть бы и великому князю! А он уже не великий, а столкнутый.
Всеволожа не откликалась, думала своё. От Василиуса - не от Васёныша! - не очень-то мудрено сбежать. Что же её удерживает? Бросится свергнутый венценосец к татарам - как в омут канет. Не конец придёт бедствиям Руси, а начало. Дядюшка Юрий на ладан дышит. Василий Косой в порфире - серый волк в шкуре льва. Шемяка всё удельным «братьям» раздаст и ордынцев лакомыми кусками употчует за голубой призрак власти. Каково-то будет подвластным! Держится всенародная надежда Василиус за краешек своего великого княжества, кто пособит ему удержаться? Всего два советника остаются при нём. Андрей Голтяев беден умом, Андрей же Плещеев - опытом. Евфимия тяжело понурилась…
Дверца распахнулась внезапно. Забелил воздух шалый апрельский снег, закуржавел бороду княжого воина Кожи.
- Боярышня, инок требует тебя. Велено привесть. Всеволожа глубже надвинула разлапистую шапку атласной ткани с опушкой из бобрового меха, запахнула зимний меховой опашень, легко выскочила, опираясь на руку воина. Платонида рта раскрыть не успела, как её подопечная углубилась в лес при поддержке расторопного спутника.
- Кто уведомил инока обо мне? Князь?
- Государь… про тебя… ни звука! - совсем запыхался Кожа. - Макарий сам молвил: «Деву с собой привёз. Пошто прячешь?»
Подошли к чёрной кельице на тесной поляне, очевидно раскорчёванной руками отшельника. Ступив за порог раскрытой Василием Кожей двери, Евфимия сразу увидела Макария, поразилась величественной его осанке. Ничто и никто не бросался в глаза в тесной избушке, даже высокий Василиус, стоявший в углу, - только инок в чёрной скуфейке, чёрном подряснике, подпоясанном вервием. Что исполняло его величием? Лик, осветлённый лишениями? Взор, возвышенный мыслями?
- Спаси тебя Бог, сирота Евфимия, - благословил пустынник вошедшую.
Она припала к высушенной руке.
- Отшельник пожаловал говорить с тобой, - подал голос князь.
Боярышня робко глянула на молодого затворника. Он доброй улыбкой приободрил её:
- Спрашивай, невеста Христова. Ведь жаждешь услышать от меня нечто.
Евфимия многажды отгоняла мысли о монашеской келье - последнем прибежище, оставленном ей судьбой.
- Я не невеста Христова, - вымолвила она. - Грешная мирянка.
- Спрашивай, спрашивай, - пропустил инок её слова: - Тебе надобно знать…
Противилась этому «надобно», однако спросила:
- Пошто ты покинул мир? По крайности, личному попечению или слабости?
- Не то, не то и не то, - потряс головой Макарий. - Тяжёлые времена побуждают печься не о себе, а о всех. Богоненавистные дела творятся у нас по заветам дьявольским. Не токмо между простыми людьми, между честными и великими. За всякое важное и пустое дело начинается гнев. От гнева - ярость, свары, прекословия враждующих сторон. Нанимаются сбродни. Пьянчливые, кровопролитные люди замышляют бой, души христианские губят. А привычка сквернословить ещё с дорюриковских славянских времён? Нет такого больше нигде между христианами. А хождения к лихим бабам, завязывание узлов, зелья, ворожбы? А венчание девочек ранее тринадцатого года? А торговые дела духовенства белого и чёрного, дача денег в рост? Всех грехов не исчислишь. Их отмаливать не в миру, а в пустыни, ближе к Богу, в молитвах обретя истину.