Илья испытывал ни с чем не сравнимый опыт, его жизненное пространство сужалось, он словно в приступе аллергии, и дыхательное горло постепенно разбухает, перекрывая ему кислород. Он успел продать машину за бесценок, слишком мутная оказалась сделка на любой взгляд, особенно на фоне иска по разделу имущества. Примерно тогда же кончились суды по его праву общаться с дочерью. Ему разрешили дважды в неделю, на территории матери и присутствии представителя службы опеки.
Попавшая в ловушку обособленного загородного дома Вера, отвлекалась повседневными делами и обустройством дома, она продолжала ходить на работу и давила в себе нарастающую истерику. Решение суда ей совсем не понравилось. Она заперлась в ванной и сдавленно рыдала там под шум воды из-под крана. Алексей шёл за ней из кухни и почти остановленного зала, сразу уловив перемену в её настроении, она продержалась целых четыре часа, до самого вечера.
- Вера, открой мне, пожалуйста, — вполголоса говорил Алексей, навалившись на дверь плечом и чутко прислушиваясь к происходящему внутри. – Давай поговорим. Тебе нечего бояться, я обещаю. Всё будет хорошо.
Он разговаривал с дверным полотном битых полчаса, не теряя терпения и не начиная бессмысленно дёргать ручку, хотя про себя прикинул два-три способа вскрыть дверь без особо шума, например, сходить за универсальным ключом.
Невольно Вера слушала его, все больше раздражаясь, успокоительные слова совсем не помогали, походили на откровенный обман, смешанный с большой долей издёвки. Конечно, ему легко говорить. Она не выдержала и бросилась в бой, в прошлой семейной жизни ей такое присниться не могло, она бы не осмелилась. И вот дожила до дня, когда море по колено. Резким движением Вера завернула кран, чуть не сорвав резьбу, повернула защёлку замка и распахнула створку, заставив Алексея на миг потерять равновесие. Мужчина смог устоять на ногах, увидев Веру, он испытал облегчение, отобразившееся у него на лице.
- Она тебе не дочь, поэтому ты так относишься. Нападут на неё, изуродуют, украдут, тебе, в общем-то, всё равно, — кричала на него разъярённая Вера.
Гнев ей не шёл. Глаза опухли и покраснели от рыданий, лицо и шея покрылись некрасивыми красными пятнами, намоченные потом волосы липли ко лбу и затылку, разбиваясь на мелкие неопрятные пряди. Бурные выплески эмоций сопровождались сильным испугом. Она боялась, что Алексей обломает её, заткнёт, покажет место, как много раз делал Илья в более невинных и приличных попытках её маленького бунта. Алексей демонстрировал исключительно огорчение и растерянность.
- Зачем ты так? – мягко упекал он её, не приближаясь и не отступая и ещё очень контролируя собственные движения, взволнованно размахивать руками рядом с хрупкой женщиной не самый разумный поступок. – Она ребёнок. Кто вообще захочет, чтобы она пострадала? Не надо заранее паниковать. Послушай меня. Он ничего не сделает.
- Не тебе решать, — задыхалась от злости на весь несправедливый мир Вера, выливая её на единственного согласного принять её негатив, поступая в корне неверно и даже немного осознавая это, но не останавливаясь. – Я не дам тебе принимать решения за Агнессу и меня.
- Как скажешь, — в последний момент стерев из тона внезапно возникшие нотки холодности, отказываясь вступать с ней в борьбу, пусть на словах, сдался Алексей. – Не решал и не буду ничего за тебя решать.
Вера вспыхнула ещё сильнее от его мнимой покорности, ненастоящего сотрудничества. С того момента, как она переступила порог его дома и рассказала про проблемы, она будто передала бразды правления в его руки. Неизвестно, когда на её шее появился верёвочный поводок-удавка и избавиться от него не получалось, она могла только передавать конец, за который можно подёргать, от одного человека к другому. И первым её повыдерем, как ни ужасно признавать, стала её мама. Неужели и правда родная мамочка? Мама ей ничего плохого не делала и не желала, она просто сделала её уязвимой перед другими, зависимой от чужого мнения и воли, склонной забыть про себя и полностью раствориться в человеке. У любви так много определений, а её любовь – это жертва. Как жалко. И убого. В эту секунду она горячо возненавидела Алексея, гораздо сильнее, чем любила Илью в самом начале их робкой романтической дружбы, и потом чувство лишь ослабевало.