Михал сидел, распрямившись.
— Отвечу, — произнёс тихо. И уже громче: — Отвечу. Пять столпов правой веры, твоей веры, таковы: исповедание веры — шахадет — произнесением священных слов: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад — Пророк Его»; а второй столп — намаз — с обращением лица в сторону Мекки; и столп третий — сакат — раздача милостыни; а четвёртый столп — рамазан — строгий пост; а пятый столп — хадж — паломничество в Мекку хотя бы раз в жизни…
— Что тебе не по душе в этих предписаниях? Или ты видишь в каком-либо из них нечто дурное?
— Нет. Все они хороши.
— Что же тебе мешает принять их? Что? Гордыня? Твои предки некогда были язычниками, после сделались христианами. Ничто не вечно! Разве твой отец не ездил в Конью?..
— Да, это, должно быть, гордыня, — проговорил Михал упавшим голосом.
— Сделай этот шаг. Мои люди, они ведь любят тебя. Они счастливы будут молиться рядом с тобой.
— А если они станут презирать меня, как презирают труса? — осмелился возразить Михал.
— Разве ты совершишь это из трусости? Все знают твою храбрость…
— Шейх решит, что ты идёшь у него в поводу…
— Ты о шейхе не думай, думай обо мне.
Гость и хозяин снова замолчали.
— А что же моя жена? — вырвалось у Михала.
— Жена твоя может оставаться в своей вере. Никто не желает ссорить тебя с твоей женой. Ты один знаешь, насколько она любит тебя, знаешь её преданность тебе…
— Гордыня, гордыня… — повторял Михал.
— Я рад, что ты понимаешь себя. Теперь найди в себе нужные силы…
— Да! — произнёс твёрдо Михал. И повторил: — Да! — И добавил: — Прошу лишь об одном: позволь мне подумать о шейхе и ничему затем не удивляйся!
Но Осман будто и не слышал последних слов гостеприимного хозяина; слышал только «Да!», дважды проговорённое.
— В правой вере наставит тебя хороший имам, — заботливо говорил султан Гази. — Этот имам поставил первые мечети в становищах моего отца. А учил этого имама человек святой, воистину святой… — Михал сидел притихший, будто онемевший. Осман продолжал говорить: — Завтра поутру следует послать за имамом. И утром же отправимся мы с тобой на охоту! Согласен поохотиться?
— Да, — отвечал Михал покорно.
— Тогда веселее гляди! Поохотимся завтра! А теперь — спать…
Михал сам проводил гостя в хороший спальный покой; шёл почти рядом с Османом, но всё же отставая, и подымал светильник, освещая дорогу…
На другой день с утра послали за имамом. Едва рассвело. И на охоту начали сряжаться. Но Михал приметил, что Осман будто выжидает, ждёт чего-то… или кого-то… Сам Михал с трудом скрывал уныние и старался изо всех сил выглядеть весёлым. Он понимал, что Осман видит ясно его притворство; но понимал и то, что Осман одобряет его силу воли… Всё было готово к выезду на охоту, но медлил Осман…
— Сколько дней будем охотиться? — спросил Михал.
— Три дня пробудем, — отвечал Осман, — а там уж ты поступишь под начал имама. Праздновать твоё вступление на путь истины будем в Йенишехире…
Осман пошёл на конюшню, чтобы самому оседлать своего коня. Тут-то и въехал на двор всадник. Михал тотчас узнал юного Орхана, и все узнали Османова сына. А Орхан уже спрыгнул на землю и улыбался дружески Михалу. Они обнялись и похлопали друг друга по плечам. Орхан ещё не успел спросить об отце, а Осман уже вышел из конюшни, ведя коня в поводу. Орхан быстро подошёл к нему, склоняя голову, и поцеловал отцову руку.
— Ты что? — спрашивал Осман. — Зачем приехал? Как узнал, где я?.. — Но видно было, что Осман ждал сына этим утром, надеялся именно на приезд сына… Однако принял на себя вид суровости. — Кто охраняет мать, сестёр и твоего младшего брата? На кого ты оставил их?
Но Орхана нимало не смутил суровый вид отца. Весело взмахивал Орхан длинными отроческими руками в обтягивающих рукавах короткого кафтана тонкого сукна и торопился высказать последние новости:
— Не подумай, будто я бросил мать, сестёр и брата! Я сказал дяде Гюндюзу… Я не просто так уехал. Да теперь ведь всё улажено. Шейху Эдебали утёрли нос! Сначала, конечно, народ помутился; кричали: «На Харман Кая! На Харман Кая!..»; но так никто и не двинулся со своего места. Пошли другие толки; стали вспоминать храбрость Михала; говорили, какой он доблестный… «Язык!» — говорили. — «Жаль!.. Жаль убивать, лишать жизни такого доблестного храбреца…» Вот что говорили!.. И все, все толкуют, что надобно слушаться тебя, отец, а не шейха!.. Отец, позволь мне отправиться с вами на охоту!..
— Нет, — сказал Осман спокойно и серьёзно, как обычно говорил. — Ты возвращайся в Йенишехир. Вести ты принёс хорошие! Скажи Гюндюзу и матери, что надо готовить большой праздник. Так и скажи. А я вернусь через три дня… — Осман обернулся к Михалу. — Не поднести ли подарок доброму вестнику?