Там, далеко-далеко, город — касаба! Башня минарета видится маленькой-маленькой, далёкая. Мечеть вздымается угловато, прямоугольно, узорно; маленькая-маленькая, далёкая…
Страшная гибель детей древней румийской правительницы не ужасает мальчика. Он уже знает, что такое смерть насильственная, что такое убийство! Но в этой гибели одновременной множества братьев и сестёр всё же чуется ему нечто страшное. Нет, страшна не смерть, не убийство; страшно отчего-то ему лишь то, что смерть, гибель-погибель явилась свыше, с высоты, неотвратимая… Роковая!.. Если бы он знал, сколько его потомков погибнет неизбывной роковой смертью, — борьба за власть большую, плата за величие большое… Но ведь так ведётся во всём мире! Большая власть, большое величие не даются даром. Зачастую приходится идти дорогами козней, путями смертей, даже смертей братьев… Но до этого ещё далеко. Осман ещё счастлив мечтаниями детства. И ещё довольное время пути его будут чисты и свободны…
Мальчик спускается со скалы, цепляясь ловкими руками за выступы, ступая ловкими ногами в щербины — морщины щёк царицы, застывшей в горе своём вечном… Он бежит по холмистой земле над дорогой большой… Вперёд, вперёд!.. Прибежать бы в сказочное далеко, совсем куда-нибудь!.. Или хотя бы до города — до касабы — добежать… Он знает, что всему этому нет возможности, но всё равно летит, мчится стремглав… Пастухи замечают этот детский бег сына своего вождя…
— Хей! Дур! Дур! — Эй! Стой!.. — раздаются окрики…
Он останавливается с разбега, легко переводит дыхание. Идёт вниз, ленивой походкой спускается, бросив руки вдоль тулова; но идёт не на дорогу, а в противную сторону, где уже грудится большое стадо овечье…
Эти стада большие — овец и поменьше — козьи — они все будто живое мерило текучего времени. С ними не надобно ни водяных, ни песочных часов. С ними время делается простым и живым. И возможно тронуть время руками, запустить пальцы в это кудрявое густое руно времени… Потомки потомков подданных Османа и сегодня пасут стада на пастбищах этих краёв, этих земель… И время прыгает козлёнком, скачет резвым ягнёнком, переступает медлительной овцой курдючной, наставляет круторогое своё чело, будто козел — самец зрелый…
Бродят, пасутся овцы. Тонкими подвижными губами захватывают растения пастбищ, душистые растения. Перемалывают зубами грубые стебли. Шершавыми языками чуют терпкий вкус, а ноздрями — пряный дух. Козы шерстистые, будто плащами шерстяными бахромчатыми покрытые, идут, гремят колокольцами, привязанными на шеи, подвижными. Рыжие, чёрные, черно-белые пятнистые козы… Пастухи удерживают посохи пастушьи, перекинув, раскинув на плечах, удерживают руками, согнутыми в локтях… В холодное время, когда осень придёт прохладой, метят овец; выщипами из ушей овечьих, серьги вставляют в уши овечьи, разного вида, серьги-метки; чтобы знать, различать, чьи овцы, кому принадлежат… В жару летнюю нельзя овец метить — уши загноятся у них… Кормилица рассказывала, что в прежние времена все стада были общие, всему роду принадлежали. Но уже давно такого нет. У одних семей во владении больше овец и коз, у других — меньше…
Шерсть овечья посверкивает в ярких солнечных лучах. Но она всё равно грязная, колючки в ней застревают, травинки, помет. Когда остригут овец, женщины долго будут мыть шерсть. А самая лучшая шерсть выходит после осенней стрижки…
Овцы большими отарами ходят. Но это только со стороны может показаться, будто без всякого порядка ходят овцы. На самом деле перегоняют их с пастбища на пастбище, очерёдность соблюдая; чтобы не стравить всю траву в беспорядочном пасении. Летом овцы пасутся целодневно, иногда только отдохнут от еды, да на водопой их гоняют, чтобы не только ели, но и пили…
А зимой появляются ягнята. Время тревожное и радостное. Пастухи с овцами-матками — как повитухи! Принимают овечьих детёнышей на руки свои, тычут в материнские сосцы, а после прикармливать станут мелким сеном, а ещё после — обрежут хвосты…
Подросшие ягнята и козлята — первые приятели ребятишек становища! Вместе прыгают, скачут. Один лишь вид козлят и ягнят окрепших наводит веселье, заставляет детей смеяться весело-прерывисто, прыгать и скакать вперегонки…
Но овец вовсе не для веселья разводят. Приходит пора стрижки. В горном загоне садится стригальщик с большими ножницами. Нестриженых овец собирают в овчарню и оттуда выпускают по одной. Стригальщик ловит выпущенную овцу, валит на землю и скоро-скоро остригает. И тотчас загоняют её в другую овчарню, где собирают овец, уже остриженных. Иначе весь труд — без толку, потому что шерсть разлетится в разные стороны, запачкается совсем. К тому же, если овец смешать, и после трать время, отбирай стриженых от нестриженых…