Конечно, эти мощные стены, поднимающиеся на высоту шестьдесят футов над равниной, сторожевые башни, высившиеся над ними, и мириады флагов, трепещущих на ветру, не могли не восхищать. Поприветствовать сына Хоук-паши вышли множество солдат.
Внешний город по красоте не мог состязаться ни с Римом, ни с Парижем, потому что в нём ещё были слишком заметны следы штурма 1453 года. Но он был намного чище и к тому же лучше спланирован, чем любой западный город. Народ, высыпавший на улицы, выглядел пристойнее, чем в любой европейской столице.
Вильям знал, что Эме придёт в восторг от старого Византия — теперь здесь находился дворец султана, — увидев его новые дворцы и прекрасные сады...
К тому же Вильям предполагал, что на Эме произведёт впечатление великолепие османского двора. Несмотря на прекрасные одежды и изысканные манеры французской аристократии, Париж оставался грязным и неуютным городом, испорченным скупостью короля и чаще всего покрытым серой пеленой дождя. И хотя в Риме светило солнце, оно только подчёркивало упадок города.
Чувствовалось, что братьев Хоквудов поджидали. Отряд янычар в красно-голубом обмундировании был выстроен перед дворцом. На ветру развевались султаны из конского волоса, укреплённые на их головных уборах. Сипахи в бело-голубых мундирах замерли в сёдлах и стали похожи на шахматные фигурки из чёрного дерева. Эме, закутанную в чадру, проводили во дворец. В толпе придворных она заметила облачённых в белое имамов и муфтия — они считались прямыми потомками Пророка и носили зелёные тюрбаны.
Эме рассматривала мраморные полы, удивлённо поглядывала на евнухов, задирала голову, чтобы посмотреть на высокие потолки и драпировки на стенах, развевавшиеся порывами ветерка с Босфора. Она крепко держала за руку Джованну.
Эме ещё не совсем поняла, что её муж вхож в такое высокое общество.
Эме и Джованна остались во дворце. Джон вместе с Вильямом отправились внутрь Порты, где их ждали Баязид и его три сына. Все они были зрелыми мужчинами: Коркуд, на несколько лет младше Вильяма, Ахмед и самый младший Селим, которому уже перевалило за тридцать. Позади султана и везиров стоял Хоук-паша.
Вильям поклонился и сделал приветственный жест: рукой коснулся сначала груди, потом губ и, наконец, лба. Внезапно Вильяму стало не по себе, потому что он поймал пристальный взгляд султана, похожий на неподвижный взгляд змеи.
— Ты долго отсутствовал, юный Хоук, — заметил Баязид.
— Слишком долго, о падишах. Но ведь я выполнял возложенную тобой на меня миссию.
— Входила ли смерть моего брата в эту миссию?
— Это и было настоящей миссией, о падишах. Но, получив твои последние указания, я оставил свои намерения. К тому же Папа Римский без моего ведома приговорил принца к смерти.
— Ты не можешь доказать, что это правда.
Вильям посмотрел султану в глаза.
— Я сын Хоук-паши, мой господин. И никогда не лгу.
— Если твои преступления и будут прощены, то только потому, что Папа Римский не проявил себя моим другом, — проговорил Баязид.
Вильям поклонился, чувствуя, что напряжение спадает.
— Но объясни мне вот что, — продолжал Баязид, — разве мои инструкции разрешали тебе жениться во время исполнения миссии?
— Я не испросил твоего разрешения, о падишах. Но жена моя — женщина необыкновенной красоты и ума. Если бы ты увидел её, то понял бы мою вольность.
— Тогда я хотел бы увидеть её! — почти крикнул Баязид. — Я хочу взглянуть на её лицо!
Вильям снова напрягся и бросил взгляд на отца.
Хоук-паша выглядел очень расстроенным.
— Разве это возможно, господин мой?
— Но ведь женщина — иноверка! Она ведь не покрывает себя. Приведи её ко мне.
Хоук-паша быстро кивнул. Джон вышел во двор, чтобы через несколько минут привести с собой Эме. Если она и была встревожена то не подавала виду.
— Открой лицо, женщина, — приказал султан.
Вильям пытался протестовать.
Баязид улыбнулся:
— Ты ревнивый муж.
— Я муж. — Вильям показал на любопытную толпу.
— Пусть она покажет себя в уединении. — Султан медленно и тяжело поднялся. — Отведите её во внутренние покои...
— Его лучше ублажить, — сказал Энтони Хоквуд по-английски. — Его нетерпение беспредельно.
— Но это противоречит закону и оскорбляет нашу семью, — сказал Джон Хоквуд.