— Меня окружают ложь и предательство, — сказал Сулейман, — а мне ещё так много надо сделать. Я должен бороться с Австрией, я должен сражаться с Персией, а затем решить дома вопросы законности и религии. И кому я могу поручить что-либо, на кого мне положиться в надежде на понимание и преданность?
— Конечно, Ибрагиму... — предположил Гарри.
— Ибрагим! Ха! Этот грек — предатель. Я поднял его из грязи. Тебе известно это, Гарри. Мы с тобой знаем друг друга с юных лет. Ты помнишь, как мои отец был недоволен этой дружбой с греком. Без сомнения, он был прав.
— Ибрагим предал тебя? — Гарри не верил своим ушам.
— Нет ещё. Но остался только один шанс, что он не сделает этого.
— У тебя есть доказательства?
— Зачем мне доказательства? Ибрагим практически правит в Анатолии. О да, он провёл несколько замечательных операций и отразил не одну атаку персов. Он показал себя хорошим командиром, но выгодно ли это мне? Он всё продолжает набирать войско. Зачем ему такое огромное войско? Он говорит — чтобы отбросить персов... А может, для того, чтобы пойти на Константинополь и восстановить правление греков?
— О падишах, я не верю в это. Это твой самый верный слуга. И нет никаких доказательств его предательства...
— Есть люди, знающие грека лучше, чем ты, Гарри.
«Рокселана! — подумал Гарри. — Ибрагим был прав — она хочет испортить его отношения с султаном».
— Но это меньшая из моих бед, — рявкнул Сулейман. — Предательство затаилось даже в моём собственном гареме.
— Предательство, падишах?
— О да! Уже всё раскрыто. Мой собственный сын, Мустафа, пошёл против меня. К счастью, теперь мне есть кому доверять. — Он вздохнул. — У меня есть ещё сын. — Внезапно его лицо ожило. — Я назвал его Селим. Разве это не справедливо?
Ребёнок от русской рабыни назван в честь величайшего из османских воинов! Бог мой! Гарри не думал, что амбиции Рокселаны зашли так далеко.
— Что ты собираешься делать, падишах? — спросил он.
— Я собираюсь действовать. Я должен по очереди разобраться со своими врагами. Сейчас я веду переговоры о мире с Фердинандом Австрийским, я собираюсь завершить войну в Европе. Я пойду на Восток и в Анатолию. Я сам буду командовать и сам разберусь с персами. Я также сведу счёты и с Ибрагимом.
Гарри не нашёлся, что ответить; ответить было нечего.
— Теперь скажи, с чем ты пришёл? — спросил Сулейман.
— Я пришёл просить людей, падишах, — выдохнул Гарри.
— Ха! — воскликнул Сулейман. — Тебе-то я могу доверять, Хоук-паша...
«Благодаря сестре Рокселаны?» — размышлял Гарри.
— Зачем тебе эти люди? — спросил Сулейман.
Гарри сообщил о своих планах.
— Но раз ты хочешь мира с Европой, падишах, мои планы теряют смысл.
Сулейман поднял палец:
— Не совсем так. Я не говорил, что ищу мира с Европой или с императором. Я ищу мира с королём Фердинандом, императором Австрии. Я не ищу мира ни с его братом Карлом, ни с предателем Франциском. Всё, что здесь произойдёт, можно назвать пограничным перемирием. А ведь действительно, Хоук-паша, чем больше ты высосешь сил из испанцев и чем больше нагонишь на них страха, тем лучше. Я дам тебе людей и желаю тебе успеха.
— Пусть у тебя всё будет хорошо, падишах, — поклонился Гарри.
— Я только тем и занимаюсь, чтобы всё было хорошо, — мрачно сказал Сулейман.
— Молю тебя: не принимай поспешных решений и не суди без доказательств...
— Я поступаю так, как считаю нужным, — отрезал Сулейман.
Гарри больше ничего не мог сделать, как бы он ни предчувствовал возможное развитие событий. Он вышел из Константинополя с двенадцатью галерами и тысячей солдат, не считая командиров, и достиг Алжира две недели спустя. Не однажды его манила возможность лёгкого захвата того или иного судна, но он не должен был отвлекаться от своей цели.
Ал-Рашиду только что и оставалось пощипывать бороду при таком неожиданном наплыве турецких сил; не могли успокоить его и объяснения Гарри, что люди прибыли для ведения войны с Тунисом. Ал-Рашид ненавидел Мулай-Хасана, дея Туниса, за то, что Мулай в отличие от него был в хороших отношениях с императором, и поэтому боялся последствий.
— Ты не хочешь, чтобы мои люди и галеры были здесь. Но ведь они будут защищать тебя! — протестовал Гарри.
Барбаросса был доволен усилением флота. Гарри сразу же принялся за работу, изучая Тунис с моря и суши. Он предпринимал долгие и опасные пятисотмильные переходы вдоль гор в сопровождении только Диниза и проводника. За три месяца он окончательно решил, что нападение должно быть сухопутным, и не только из-за сильных мощных сооружений города на море, но и для того, чтобы испанцы не догадались об их намерениях. Поначалу испанцы видели в Барбароссе самого обычного пирата, даже если он называл себя бейлербеем Алжира от имени султана. И только тогда, когда он захватил североафриканское побережье, им пришлось отнестись к нему более серьёзно.