Страшные черные силуэты недоуменно переглянулись.
— Смотри-и-ите-ка, — треснувшим голосом протянул один из них и, вытягивая что-то из-под полы плаща, шагнул навстречу Мору, — а рыбка-то нам попалась золотая…
Он не договорил. Неуклюжий, но на удивление точный выпад Томаса выглядел со стороны так, будто из его руки в нападавшего ударила короткая, едва различимая в темноте молния. Обладатель черного плаща подломился, шагнул назад и вдруг рухнул на спину, клокоча наполняемым кровью горлом.
Тени заговорщиков медлили только миг. Фишер не успел моргнуть, как оказался опрокинутым на землю с заломленными за спину и связанными руками. Рядом шла нешуточная возня: это яростно сопротивлялся Мор!
Смиренно ожидающего своей участи епископа перевернули, плотно всунули в рот вонючий кляп и поволокли к зданию. Где-то позади глухо ревел, как медведь, не сломленный обстоятельствами Томас, а Фишер только тихо про себя сокрушался: «И чего ради буйствовать? Все равно ведь попались…»
Утром понедельника Синтия отправилась на рынок пораньше. Чувство вины перед сводным братом не давало ей сегодня спокойно спать. Девушка сама была удивлена: ей не свойственно было терзать себя, да еще и по таким пустякам. «Ну не убила же я его в самом деле, — заключила она к рассвету, — подумаешь…»
Но снова упрямые воспоминания пережитого вечером заходили на очередной круг, и все повторялось сначала. Наверняка, не желая встречаться с братом, она и сбежала из дому так рано…
На улице было темно и безлюдно. На погруженной в предрассветные сумерки рыночной площади хозяйничал ветер. Открывая замо́к на двери своей лавки, Синтия с грустью осмотрелась. Вечный небесный странник трепал в пустых торговых рядах пологи палаток и навесов, гонял по подсохшей брусчатке и закручивал вихрем мелкий мусор и крупу снежной поземки. Во всем этом было что-то необъяснимо волшебное, однако же любоваться этим долго – боже упаси! Тепло, запасенное ее одеждой, быстро улетучивалось.
В темной лавке пришлось жечь лампы. Пустые полки, пустые ящики, темные углы. Синтии отчего-то стало нестерпимо горько смотреть на все это. Будто сама ее жизнь отражалась в невеселых утренних приметах: вокруг пустынно, холодно и нет того, кто как Джонатан Эдванс – муж Мериан, утешал бы, помогал и любил.
Несчастная девушка села на скамейку и заплакала. Все ее попытки найти достойного и любящего мужа лишь доказывали, что в отличие от заслуживающей ту самую любовь Мери, Синтия во многом ей проигрывала. Оттого она с детства и завидовала старшей сестре. Та была красивее, умела молчать, если было нужно, умела терпеть, умела, в конце концов, ждать, а деятельной и быстрой Синтии всегда хотелось всего и сразу… И ведь смогла же она собраться, взять себя в руки. Вынудила отца дать ей в пользование лавку, будь она неладна, добилась того, что в хлебном ряду ее уважают.
«Да и кавалеры! — встрепенулась было про себя заплаканная девушка и тут же сникла. — Какие там кавалеры?.. Из всех и вспомнить толком некого. Разве что этот, мистер Роберт Сэ… Сэлв… или как там его — Сэкрел? …И то! Ну, богатый, ну, знатный, но какой-то потерянный, пустой. И почему я всегда думала, что вот встречу такого как он, и сразу вспыхнет мое сердце?»
Девушка тяжко вздохнула. Права мать: сколько себя ни заставляй, а сердце не подхвостица. Ему не прикажешь. «Сейчас даже жутко становится, как только представлю себе: каждое утро передо мной будет возникать это восковое, чопорное лицо… А еще и ночью…»
Синтия вдруг улыбнулась. Отчего-то в ее нынешних воспоминаниях этот потомок рыцарей появился с заплывшими глазами и разбитым носом. «Хорош герой, — заключила она, — получил на орехи от этого живчика Казимежа. Грохнулся в угол и напрочь позабыл о своей дорогущей рапире».
И снова! Вот же дурацкий характер! Стоило рыжеволосой Синтии вспомнить крепыша-литвина, как просто молниеносно сменилось и ее настроение. Куда вдруг девались душившие ее слезы! «Дубина, — тут же составила она эмоциональную характеристику на удивление четко возникшему в памяти образу. — И наглец! Ему бы только драться. …Хотя отец его хвалит, и мать просто не нарадуется его помощи. А если бы и захотелось кому-то его за что-нибудь побранить, то все одно он мало что понимает. Да уж, — заключила девушка, — его бранить, что внушать кошке. Как не распинайся, а и Казимеж и кошка все равно упрямо будут делать так, как считают нужным…»