— Нет, не нужно, мы с другом хотим пройтись, сделать сюрприз нашему знакомому. Здесь ведь недалеко…
— Недалеко, — заверил возничий и, взяв поводья, шлепнул ими по спинам лошадей, — всего доброго, сэр, — приподнял он шляпу, и повозка лениво покатила в сторону Кристо.
— Шьто ты задумальса, Казык? — тихо спросил пан Рычы, едва только стал уверен в том, что их голоса не будут слышны перевозчику. — Сматры на сьебе: красавий адет, рапира йест, шлапа йест, ты выглядайш, как я… а шьто недавольная лицо маишь?
— Пан Свод, — насупился Казик, — што мне тая рапира, калі я ёй і біцца не ўмею?
— Казык, — оживился Ласт Пранк, — а сказат, зябра, зашем тьбе рапира?
— Скажы, пан.
Пан Ричмонд долго молчал, тщательно взвешивая то, чем следовало сейчас поделиться с этим верным, как пес, но отнюдь не искушенным в подобных делах парнем. Времени в распоряжении Свода было совсем немного, поэтому он кивнул Шыскому в сторону леса, и, когда Казик покорно зашагал рядом, продолжил:
— Казимеж, мне сдес ньет другов. Тавариши ньет. Памагат ньет никто, йест толко ты. Мы зарас идем страшьны мьеста, разумеиш? Там мошьна загибать…
— Пагібаць? — догадался Шыски. — Тось загінуць?
— Йе, Казык, сагинуть, — отмерял торопливые шаги Свод, — там всьо будет нье так, как хошу я, вельми дрена, плоха. Ты долшна эта знат. Буд возле менья, взегда, как my shadow, как тсен ат майа галава, разумеш?
— Разумею, — вздохнул литвин.
— Мы будьем хавалса, — предупредил пан Свод, — забиралса в земла пад дом…
— Пограб?
— What is погряб, — не понял Ричи.
— Падвал, — перевел на русский Казик.
— Падвал? — стал вспоминать Ласт Пранк. — Йе, так. Там был уино у пан Война. Тошно, это йест падвал. Залазим в этат падвал здес, — продолжил он, — там может быть вораги. Езли они нападайет, нада бисса, Казык. Бисса в смерт. Умейет ты, не умейет — не вашьна. Палучилса, шьто умейет – я будьет радавальса. Не палучилься – смерт.
Мни надо находить важны вещи и сразу убегайет от здесь з Шыски. Еслы Казик не вирыт себя, баицца, слаба калот и резат вораг, тада тибья, мой Казык, вораги забивайют, а мистер Свод убегайет един, адним. Мне будит шалка, ошень. Не нада так, шьтоб ты загибайет. Нада живить тьебе, Казимеж. Идьем, май фрэнд, — тяжко вздохнув, хлопнул Свод по плечу побелевшего Казика, — старалса быть живы…
Визит отца отнюдь не прибавил Роберту Сэквеллу бодрости духа. За тот день, что сэр Джон пробыл в доме сына, он лишь дважды возвращался из башенки, где что-то жарко обсуждал с доктором Коломаном и мастером Готхартом, однако, по разумению Роба, лучше бы он вообще сегодня не приезжал.
Первая выволочка родителя была просто проявлением эмоций, связанных с тем, что сэр Джон узрел вновь заплывшее свежими синяками лицо потомка. Вторая же состоялась перед самым отъездом отца, ближе к вечеру, когда старший Сэквелл уже был больше не в силах стрелять молниями по поводу бесхребетности сына. Старик явно остыл, да и разговор с гостями значительно умерил его пыл.
— Лежишь? Смотреть не могу на твое лицо. После завтрашнего действа найму еще людей. Расставлю их возле каждой лавки, но отловлю этого наглеца, лично разорву его на куски.
— Не стоит, отец, я сам…
— Что ты можешь… сам! — вознегодовал было сэр Джон, но заставил себя сдержаться, памятуя, к чему приводит его гнев. — У тебя была уже возможность поквитаться с ним. Результат, как говорится, налицо. Я не могу понять, — продолжал сокрушаться родитель, — ты выучен первоклассно фехтовать, прекрасно владеешь рукопашным боем, я ведь сам тебя учил! Неужели твой обидчик – один из тех, кто не раз упивался кровью на войне?
— Я не знаю, отец, — признался вдруг Роберт, — но, когда я встретил его вчера, будто кто-то держал меня за руки. Это было оцепенение. Меня натурально охватил ужас, словно это моя смерть ухмылялась мне в лицо!
— Брось трепаться, Роб, — не выдержал родитель, — просто одно дело тренироваться с любящим и жалеющим тебя отцом, а другое – вломиться в настоящее мужское дело.