Черт возьми, жаль, что твой портрет все еще не готов. Н-да… Но ведь он и не может быть закончен, пока твоя физиономия похожа на черт-те что. Мастер Матис, конечно же, способен на многое, да и доктор тоже, но, понимаешь, сын, в чем загвоздка: есть при написании особого портрета некая отправная точка. Разумеется, не во все детали своего волшебного ремесла эти уважаемые господа меня посвятили, но именно об этом мне было сказано. Твое лицо при написании портрета не должно иметь даже прыщей, понимаешь? Прыщей! А тут такое буйство красок.
Пойми, пока портрет не готов, ты будешь стареть, попадать в подобные неприятные ситуации, болеть, в общем, жить, как все обыкновенные люди, исходя из заложенного в тебя природой запасом здоровья.
Ты ведь знаешь хитрости наших с тобой знакомых – аптекарей, продающих под видом чудодейственных снадобий всякое дерьмо? Они старательно внушают каждому, что без проданного ими порошка здоровье не вернется. Люди морщатся, жрут этот толченый голубиный помет при любом покалывании в боку и ждут обещанного им возвращения былой силы… Но благодаря нашим братьям, некоторые из которых – аптекари, мы-то с тобой знаем цену этому «здоровью».
Энди с сыновьями немало заработал на этом и для себя, и для нашего братства. Уж кому-кому, а ему прекрасно известно, что здоровье – неотъемлемая, цельная часть природы, и только она, Природа, помогает его в должной мере сохранить. Сохранить, Роберт, а не дать. Здоровье – это огонь в холодном ущелье. Не сумеешь научиться его хранить и оберегать, пропадешь. Потому и требуется для портрета чистое, не затемненное недугом лицо, оно и есть – зеркало твоего здоровья.
В сам портрет можно потом вписывать что угодно: бакенбарды, бороду до груди, шляпы, кирасы – на что только хватит тебе и художнику фантазии, но изначальное лицо должно быть чистым.
Уф-фух, — тяжко выдохнул сэр рыцарь, — завтра братство собирается у нас. Само Небо с нами, в этом сомнений нет. Планировали только одно заклание, потом случилось свалиться в подвал второй жертве, и вдруг прибавилось еще две. Да еще каких! Надеюсь, они все же доживут до завтра, а нет – невелика потеря. Замуруем мертвыми, все одно обряд уже проведен.
В основании твоего дома остаются свободными только две ниши. У меня нет сомнений, что именно присутствие наших гостей здесь, в башенке, несет нам с собой такое поистине волшебное везение. Однако, — снова озадачился родитель, — как же мне завтра быть? С тобой просто беда. Соберутся все и… Но, Бог – господин. Благо, все это будет только завтра.
Я приеду днем, чтобы еще раз все проверить, а ты, — назидательно прибавил голосу отец, — с самого начала и до конца действа будешь рядом со мной. И держаться, слышишь? Держаться будешь так, как будто ты не получил по физиономии от какого-то наглеца, а будто только что победил дракона – не меньше! Это не важно, кто вокруг – кормилица моего внука, Клопп или кто-то еще. Не смей даже намеком выдать свою подавленность.
Нужно и очередной твой досадный промах повернуть нам во благо. Братство должно увидеть Сэквелла-младшего и с первого взгляда понять, что он дерзок, решителен и не уступит ни в одной драке или стычке, потому и носит порой на своем лице подобные «украшения». Пусть, глядя на тебя, наши братья говорят мне: «Сэр Джон, вы совсем не бережете своего сына. Научите же его не рисковать без особой надобности».
Ты понимаешь, о чем я? Подумать только, — тяжко выдохнул уязвленный этой ситуацией родитель, — на какие низкие поступки приходится мне идти, чтобы снова тебя выгородить. Ты посвящен, ты приобщен, ты всем нам брат, но что мне сделать, чтобы пробудить, наконец, в тебе мою кровь?
С этими словами сэр Джон подошел к сыну и, как делал это с детских лет, по-отечески поцеловал его в макушку.
— До завтра, мой мальчик. Сядет солнце, ложись и спи, а утром встань другим человеком.
Не было уже больше сил сжимать эфес рапиры. Казик, ослабив поясную петлю, нес оружие в вножнах, прижимая гардой к животу. Только двигаясь подобным образом, он мог не задевать в темноте стены безконечного спуска в подвал дома Сэквелла. За то долгое время, что они пробирались во двор особняка, а затем, чуть ли не на корточках, вдоль стены ко входу в это крыло здания, Шыски едва не умер от страха. Но что было все то по сравнению с дорогой в никуда, в черный, без единой искорки света подвал, с безконечными пролетами лестниц, ведущих не иначе, как в пекло?