Искать источник головокружительного аромата пришлось недолго. Сразу за уличным колодцем, огороженным с двух сторон каменными корытами-поилками для животных, стояла корчма. Вход в это неприметное заведение был накрыт навесом, опирающимся на мощные деревянные балки, между которыми рачительный хозяин весьма заботливо набил толстые дубовые доски. Вероятно, вопреки неприязненному отношению большей части литвинов к хмельному питию, здесь жили и те, что могли упиться вусмерть и, выходя на свежий воздух, завалиться поперек пути, ежели им не будет обеспечена должная опора. Судя по всему, корчмарь просчитал вероятную прибыль от продажи своего огненного пойла, а потому заботился о своих постоянных клиентах, давая им шанс хотя бы выбраться за границу шинка, держась за эти доски, а уж вне этой межи – хоть трава не расти. Там не его земля – не его забота.
Подходя к корчме, Ричмонд не сразу заметил маячившего за изгородью мужичка, однако стоило англичанину стать на порог, как голова скрывшегося за досками молодца тут же вынырнула над заграждением. В первый момент Ласт Пранк даже подумал, что его узнали. Многих, не только него, из огромной армии «джентльменов удачи» носило сейчас по белу свету. Левая рука привычным и незаметным жестом обхватила ножны, но… похоже, тревога была напрасной. Этот краснолицый литвин смотрел на чужака как-то странно, но без вызова, без агрессии. Ричи, не желая ни во что ввязываться, проследовал мимо и вошел в корчму.
Внутри заведения было безлюдно. Пол и столы блестели: их только что оскоблили и вымыли, пользуясь отсутствием посетителей. «И это на руку, —подумал Свод, — мне сейчас публичность ни к чему. Надеюсь только, что пол и столы убирали не одной и той же тряпкой…»
Из глубины просторной избы появился краснощекий усатый хозяин:
— Цо пан хце? — вежливо осведомился он.
— Здравиа, йа кхатель йести. Многа, — старательно выговаривая слова, приветствовал его Ричи.
У корчмаря, в один миг оценившего заможного пана, тут же пропала разделяющая брови глубокая складка. Он угодливо склонился к посетителю:
— Цо, пан не з паспалитых? О! — тут же, не дожидаясь ответа, мягко и добродушно вскричал он, — że jestem u głodnego pytam[1]! Пан мовичь па польску? Не? Па руску?
— Па мужиску мошьна, — сделал свой выбор Ричи и, ловко увлекаемый к столу у окна расторопным владельцем корчмы, снова уточнил: — Йа кхатель йести!
— Разумею, разумею, пане, — рассыпался в любезности корчмарь, — чекам, э-э-э, чакайце, все вам будзе. Толькі, ці можна дазнацца, у якія грошы пан згаладаўся[2]?
Свод, заслышав это, тут же улыбнулся, вспоминая своего незабвенного «учителя» мужыцкого языка – Казика. Как ни ругал англичанин когда-то Шыского, а тот все равно не переставал говорить на гремучей смеси польского, русского и мужицкого языков. Кто бы мог подумать, что тот же Ласт Пранк через какое-то время будет много раз мысленно благодарить своего друга за это. Да, нужно отдать Шыскому должное, в Литве Ричи очень неплохо понимал говоривших, ведь подавляющее большинство из них изъяснялись точно так же, как и Казимеж.
Глядя на повеселевшего клиента, хозяин заведения терпеливо ждал, то и дело поправляя пышные, цвета лежалой соломы усы.
— Грёши? — переспросил, наконец, гость, вытаскивая из поясного кошелька три мелкие серебряные монеты. — Такой греш падойти?
Следует признать, что говорить у Свода получалось гораздо хуже, нежели понимать литвинскую речь, однако корчмарь, тщательно рассмотрев невиданные им доселе английские деньги, только причмокнул:
— То замнога будзе, пан, — замялся он. — Гэта срэбра, не крытае, чыстае, шчэ і не наша. Хопіць мне і дзьвух. Да і то, — добавил он, — я шчэ чвэрць меддзю вам аддам. Тадзік! — позвал он кого-то. — Тапачы хуценька! Кормім пана і абіходжваем, як толькі ўмеем.
Хозяин поклонился и ушел в глубь корчмы, скрываясь за почерневшей от сажи дверью, где, судя по всему, располагалась кухня. Слышно было, как там тихо и глухо загомонили, после чего началась возня, которая подсказывала, что в скором времени пустое брюхо Свода обретет-таки требуемую плотность.