[5] Она мне еще и ноги вечером вымоет. …Сейчас, скалкой! Золотую жену себе нашел я, пан, даром что вдовая. Наверное, видела с мужем своим горе, потому что смирная, как святая (бел.).
[6] Совесть у тебя есть? Сам за панские деньги пьешь, а сейчас еще, глядишь, и поешь, а о жене беременной и в голове нет? (бел.).
Часть 3 Глава 8
Глава 8
Наверное, ей просто нужно было поплакать. Известно же, что после слез спится лучше. Наработавшись в огороде, на небольшом клочке земли возле дома, и добравшись наконец до постели, Михалина лежала в своем занавешенном уголке за печью и смотрела в темный потолок. Поглаживая ноющий после работы живот, она подсознательно ждала момента, когда крошечная новая жизнь даст о себе знать, однако обычно активное свидетельство ее недавнего прошлого сейчас никак себя не проявляло. Скорее всего, умаявшись, как и его мать, ребенок дремал втеплом материнском «домике». «Пусть отдыхает, — с нежностью думала она о затаившемся под сердцем малыше, — натолкается еще за свою долгую жизнь».
Молодая женщина повернулась на бок, вглядываясь в едва различимый сквозь занавесь, сочащийся через мутные окна лунный свет. Нужно было гнать сон, и Михалина продолжила думать о ребенке.
«Хорошо ему сейчас: нет забот, как прокормиться, где жить. Спи себе в тепле и достатке. А мне – каждый вечер дожидаться мою долюшку – Корбута, который может дойти до порога, но чаще просто падает возле тына».
Случалось, что её муж засыпал еще на подходе к дому, в саду, на холоде, прямо на могилах отца и матери. «Ох, — вздохнула она, — вот она, моя доля».
Ни ее слова, ни слезные мольбы ничего не меняли. С того самого дня, когда вместо отца и матери Корбута встретили их здесь лишь два могильных холмика в саду да заколоченная соседями хата, Коригайло едва ли не каждый день пил. Брат и сестра Корбута умерли еще детьми, а иные родичи ушли на южные земли еще тогда, когда ему было около пяти лет от роду. Вот и получалось: мало, что калека, так еще и сирота. Наверное, оттого и пил горькую. И хоть слыл в селении спьяну буйным и всегда шумел, однако даже во хмелю никогда жену свою не обижал и не бил. Чего не было – того не было.
Когда совсем уж прижимало их голодом – батрачил у пана. Тот был добрым человеком, понимал, что калеке, да еще с беременной женой, живется тяжко, давал отставному рекруту посильную работу и платил исправно. Приохотившись пить Корбут считал так: «Буду пить, пока не проснусь счастливым. Что я, зря воевал?»
Михалина никак не могла понять мужа. У нее в голове не укладывалось, как мог где-то геройски воевать этот слабый духом человек? Ведь придет зима, так и сгинет где-нибудь возле тына от этой отравы. Надо же, на все их поселение один такой горький опойца, и тот ее муж…
Михалина подняла голову и прислушалась. Тишина. «Да уж, в большую нужду и недолю придешь ты, мой первенец, мой сынок…»
В том, что народится парень, сомневаться не приходилось. И живот прямой, с боков не видать, и лицом она только краше с бременем стала, а как известно, только девки из утробы крадут у матери красоту. Каждый день вспоминала Михалина давнюю ворожбу на ее судьбу бабки Анатоли, точно предрекшей некогда и смерть Свода, и горькую участь ее самой, и то, что встретится ей рекрут, который возьмет ее себе брюхатой. Все сбылось, слово в слово.
«Что же она еще говорила? — стала вспоминать несчастная женщина, снова поворачиваясь на спину. — Вот бы вспомнить! Ведь ни словом не ошиблась…»
В памяти возникла поросшая мхом землянка и рядом с ней сама бабка, что, как и ее жилище, выглядела лишь частью этого приозерного, заболоченного леса. Анатоля что-то рассказывала о прошлом, о том, отчего умерли мать и отец, о бедовом брате Базыле, а потом будто туча перуновой стрелой пальнула… «Суджаны твой – душагуб и калдун. Сіла ў ім страшэнная, нядобрая, што, відаць, досталася яму ад вялікага ведуна, бо сам ён не змог бы такому вывучыцца. Таму і жыве ён з таго адначасна і між людзей, і за дамавінаю…»[1]
Каково было ей слышать такое? А еще то, что даже с этой силой колдовской ее любимый все равно не жилец на этом свете. Уж давно предрекли ему смерть лютую и догадывается он, что другой судьбы ему и ждать не приходится, поскольку и сам уж не сосчитает, сколько собственноручно душ загубил. Сила же, что нежданно ему досталась, только продлевает страдания этого черного человека.