«А что еще? — напрочь позабыв о сне, напрягала память Михалина. — Точно помню, что детей у меня будет четверо. Трое младших «добра будуць гадавацца», а вот старший в молодости, работая в лесу, потеряет зрение, но потом сможет видеть руками и станет лечить людей, крепко сбавляя тем самым большие родительские грехи.
А что Анатоля говорила про военного-то? Вроде как судьба ей, несчастной, встретить рекрута нездешнего. Вертаясь одноруким домой, пожалеет ее и заберет брюхатую к себе на вотчину, где скажет всем, что родить она собирается от него. «Там, детонька, — эти слова взволнованная Михалина помнила точно, — и проживешь ты за этим человеком да за детьми в добре и строгости до самой старости…»
Глупо было не доверять словам бабки Анатоли, однако, глядя на Корбута, никак не могла сказать Михалина, что с ним можно сладить житье в добре и строгости. Скорее уж в нужде и бедности. Значит, либо в этот раз ошиблась бабка, либо что-то случится такое, что заставит Коригайло перестать ошиваться у корчмы. Последнее, в понимании Михалины, было под силу только самому пану Богу, Сусу[2].
Глухо и протяжно залаяла соседская собака. Можно было не сомневаться, это где-то вдоль их тына, держась за колья, еле переставляя ноги, движется домой ее тяжкая женская доля.
Нужно было вставать и идти встречать свое «горюшко», однако, едва приподнявшись, Михалина отчетливо услышала за окном мужские голоса. Выходить при таких обстоятельствах за порог дома было опасно. Более того, следовало немедленно закрыть дверь на засов и подпереть кленовым колом, что для таких случаев лежал в сенях. Ночь – время недобрых дел. Вряд ли в эту пору по окрестностям станут шастать оседлые, семейные мужики.
Михалина часто не запиралась на ночь и хоть ей всегда было страшно, но как было поступить по-другому? Порой разбуженный в полуночный час вместе с матерью ребенок так молотил и выворачивался внутри, что она, всегда терпеливая к боли и страданиям, просто не могла подняться с постели.
Встретить пьяного мужа следовало обязательно. Хотя бы потому, что, едва перевалившись через отчий порог, Корбут, падая, крушил и ломал все на своем пути. Михалине же хотелось сберечь их и без того скудный скарб. Да и живот уже серьезно мешал скоблить пол, отмывая поутру засохшую кровь, что капала ночью из разбитого носа, а то и разбитой головы кормильца.
Стоило Михалине лишь вскользь коснуться мыслями смирного до этого времени ребенка, как он тут же заявил о себе. Уперевшись в дно живота, он так жестко толкнулся вверх, что у женщины перехватило дыхание. Едва она нашла в себе силы вдохнуть, как малыш трижды неприятно стукнул кулачком ей в бок. Глаза Михалины наполнились слезами. Таких буйных «плясок» он еще не устраивал. Выглядело это так, будто и он услышал мужские голоса.
Приходя в себя, Михалина ясно расслышала рев пьяного Коригайло. Ей-богу, не знай женщина, кто отец ее первенца, того и гляди, подумала бы, что несчастное чадо так безудержно радуется приближению родного тятьки.
В сенях грохнула входная дверь. Корбут плотно крыл кого-то по матери, разбавляя словесную грязь едва различимым: «…Был? …Видел? А я воевал! Знаешь, как? А ты… слабачье. Настоящий мужик воюет, а не шляется тут! Чтоб не моя рука, я знаешь…»
Михалина поняла, что Коригайло пришел не один, но как было ей сейчас подняться? Ее верхняя одежда лежала на скамье у печки, да и ребенок продолжал бузить…
— Пані Михаліна, — позвал кто-то в темноте, — гэта зноўку я, Тадзік, сын Вігунта. Не пужайцеся. Мы прывялі вашага Корбута.
— Тадзік? — нерешительно дернулась за занавесью женщина. — Шчэ нешта прынес?
— Не, — отозвался Тадэуш с улыбкой, — нічога боле не прынёс, толькі прывёў.
— А бацьку падзякаваў за яду?
— Падзякаваў.
— Тадзік, я не апранутая. Пакладзі яго на лаўку ля вакна. Я пасля паднімуся і перавяду яго[3].
— Добра, — ответил юнец и у окна началась какая-то возня. Коригайло снова было взревел, но, почувствовав под спиной опору, с облегчением вздохнул и уже тише и тише стал басить что-то неразборчивое.
— Спіце, дзядзька Корбут, — чуть слышно приговаривал, укладывая его сын корчмаря. — Вы ўжо ў сваей хаце. Чш-ш-ш, чш-ш-ш.