Глядя на маячащие у окна тени, Михалина вдруг заметила, как одна из них неслышно отделилась и двинулась в сторону ее занавеси. Перед молодой женщиной тут же нарисовались страшные картинки из рассказов, которые она слышала в детстве: «…ночами черти да бесы могут обернуться кем хочешь, — слышалось ей. — Хоть и в твово отца или матерь, в любого родича или знакомца. Не пускай никого домой ночью!»
Дикий необузданный страх в один миг сковал, сделал деревянными ее уста и конечности. Женщина не могла пошевелиться от обуявшего ее ужаса. «Боженька святы! Спаси и помилуй!»
Черный незнакомец постоял немного у комнатной занавески, натянутой от стены к печи по суровой льняной нити, после чего медленно протянул руку вперед и… Несчастная женщина зажмурилась. Ребенок продолжал беспокойно шевелиться внутри нее, сбивая и без того прерывистое дыхание. Михалина вдруг отчетливо поняла, что стоит ей сейчас разомкнуть веки, и ее сердце тут же разорвется на части.
Слышно было, как отползла в сторону тонкая матерчатая граница, отделяющая ее от темных посланцев Пекла. Холодная, словно изо льда, ладонь легла на ее скрещенные на животе кисти, и рьяно колотивший ее изнутри ребенок вдруг затих. Под плотно сжатыми веками заиграли золотые искры, и женщина почувствовала, как трепещущая от страха душа медленно поплыла вверх. Чувства тут же оставили ее.
— Хадзем, пан, — тихо произнес сидящий у окна Тадэуш, — ён ужо спіць. А што там? Што з Міхалінай?
— Нишего, — вздохнул Свод, закрывая занавесь. — Она спит. Ишли…
Они выбрались наружу, стараясь не шуметь в непроглядной темноте холодных глухих сеней. Тадик плотно закрыл за собой провисшую дверь и для верности, как учил его отец, перекрестил ее от лихого люда. Обернувшись, он растерялся, поскольку никак не смог отыскать взглядом пана.
Нужно сказать, что молодой корчмарь, как и Михалина, с наступлением темноты чуть ли не во всем видел происки нечистой силы, а потому решил, что их заможный гость исчез не просто так. Страх значительно обострил зрение юнца. Нервно вглядываясь в длинные ночные тени, вскоре Тадеуш все же смог различить неясную фигуру, спешащую прочь от дома Корбута. В бледном лунном свете казалось, что к краю поселения удаляется совсем не человек! Над пыльной, изрезанной тенями тележных следов дорогой маячило какое-то темное, размытое пятно.
Тадик шумно сглотнул. А ведь отец его обязательно спросит про пана и пожурит за то, что сын не догадался пригласить чужака на ночлег. По уму, конечно, следовало вернуться с иностранцем в корчму, а не отпускать его одного в глухую, небезопасную ночь, но кто его, Тадика, спрашивал? Вот что теперь он скажет отцу – испугался видений?
Тадеуш, переборов себя, бросил нерешительный взгляд вслед удалявшейся фигуре и вздрогнул: исчез даже неясный силуэт. Улица была пуста! Холодея от ужаса, Тадеуш медленно повернулся и тут же задал такого стрекача, что переполошил своим топотом всех окрестных собак…
Наверное, именно этот лай и казался пребывающей в безпамятстве Михалине отдаленным людским гомоном. «Откуда столько людей? — спрашивала она себя. — Для чего они собрались? А ведь все это со мной уже было. Конечно же! И люди вокруг, и леденящий душу страх. Да! На площади, где пришлось ответить за кражу!»
Пребывая в состоянии полусна-полувидения, она была легка, словно мотылек, а потому свободно летала над головами собравшихся и даже видела саму себя привязанной к позорному столбу. Странно, но лобное место Рудников было насыщено бледными, слабо светящимися туманными сгустками, которые просачивались наружу из каждого, кто здесь был. И только в одном месте, как заметила Михалина, кто-то источал яркий, почти багровый свет.
Ей ничего не стоило взмахнуть руками и в один миг оказаться в том месте, где она увидела это странное свечение. «Боже мой! Это он! Господин моего сердца! Мой Свод, мой Ричи…»
Она спустилась ниже и повисла в воздухе прямо перед ним. Но… стоило ей соприкоснуться с маревом вблизи туманной сути Свода, как она остро почувствовала сопротивление. Михалина не понимала, что и почему противится ее приближению, но ее переворачивало, крутило и тянуло вверх так, словно она была под водой. Прозвучал голос Ричи: «Сause …what is my сause?[4]»
Она не поняла его, но после этих слов что-то вдруг произошло внутри яркого облака, окутывавшего Свода. Из него, содрогаясь от неимоверного усилия, появилась рука ее любимого. Холодная, как лед, она легла ей на живот, и он, отзываясь на это прикосновение, так сладко заныл, что Михалина стала задыхаться.