— Ну-у-у, — вскинул глаза к потолку лукавый пират, — а что еще я должен был вам сказать? Правду? То, что следить за своей безопасностью мне куда как проще, чем прикрывать еще кого-то? Вы бы наверняка обиделись, Якуб. Заметьте, — улыбнулся он, — я этого так и не сказал.
— Бросьте юлить, Свод, — Война стал уставать и, откинувшись назад, оперся спиной о стену, — по вашей милости этого парнишку скоро отдадут под суд.
— За что это?
— А за то, что знал про ваши фокусы с призраком Юрасика и никому не доложил. Меня не тронут, а вот его… С вас, Ричи, какой теперь спрос? Вы мертвы, и это даже к лучшему, что вы уедете отсюда подальше. Но беднягу Казика нам даже отправить некуда – у Шыских нет родни. Я думаю, Свод, раз уж вы вторглись в судьбу этого несчастного парня, то нужно сыграть в ней свою роль до конца.
— Уф-ф-ф, — устало выдохнул англичанин, — значит, так тому и быть. С Казиком так с Казиком, халэра иасна! — выругался он на польский манер. — Только ведь мы с ним, мистер Война, беднота…
— За это не беспокойтесь, — устало улыбнулся молодой пан. — Бандиты не добрались до отцовских тайников, так что чего-чего, а денег у нас пока в достатке.
Субботним утром, как раз в то время, когда где-то в пределах Великого княжества Литовского начал собираться в дальний путь исцелившийся чудесным образом Свод, вдоль южной стороны Йоркского кафедрального собора прогуливался человек.
На вид ему было около сорока, одет он был богато, тепло и в понимании снующих рядом с собором, отягощенных утренними заботами горожан, мог бы так и не хмуриться.
Ох, уж эти показные заботы господ! Всё лишь только для того, чтобы пустить пыль в глаза простому люду. Когда в брюхе не гуляет ветер, когда сыты и обогреты дети, когда не льет с потолка даже в легкую морось, эти гладко выбритые щеголи умудряются напустить на себя столько вселенской озабоченности, что порой, глядя на некоторых из них, хочется дать подаяние.
Вскоре к этому господину подошел другой. Этот был постарше и носил большую голландскую шляпу из фетра, которая только-только начала входить в моду среди английской знати.
Сидящий невдалеке нищий смерил подошедшего взглядом и стал менее интенсивно трястись. Похоже святой дух, наполнявший стоящий позади него храм, наконец начал оказывать на несчастного свое благотворное влияние.
Встретившиеся мужчины тепло поприветствовали друг друга, и оборванец, отметив это, закрыл глаза, как бы внимая проливающейся на него милости небес. Только до него стал долетать ясно различимый голландский говор того, кто был в широкополой шляпе, как вдруг говорившие перешли на неведомый наушнику язык, и ему, бедняге, ничего не оставалось, как снова начать трястись, в который раз отказываясь от ниспосланного ему божественного исцеления. Все же, как ни крути, а святой дух, в отличие от настоятеля собора, на даст тебе за скорбные труды полдюжины мелких монет и не накормит вечером наваристой, жирной похлебкой…
— Господин королевский советник, — тихо спросил тот, что был в модной шляпе, — вы полагаете, этот оборванец наушничает?
— Я полагаю, — так же на греческом ответил Томас Мор, — здесь, в Йорке, не наушничают только бездомные псы, да и то потому, что они не умеют говорить. Но, как видите, вокруг нет собак. Их здесь нещадно истребляют, дабы эти твари не принесли какой-нибудь заразы на Шэмблз[1]. Остался только этот бедняга у собора. Надеюсь ему заплатят за напрасно потерянное время. Вы же знаете наши порядки: Тюдоры предпочитают держать одну руку на шее подданных, а другую у них в кармане.
— Осторожнее, мой друг, — тут же тихо заметил собеседник, — сами же говорили, у всего вокруг есть уши.
Уполномоченный королем руководитель «огораживающих» комиссий едва заметно улыбнулся.
— Вряд ли «уши» Йорка понимают греческий язык, — заметил он. —Но я ценю вашу осторожность, мой дорогой Эразм.
— Я предпочитаю, — поглядывая из-за плеча Томаса на трясущегося нищего, уточнил господин в шляпе, — чтобы друзья, как и прежде, называли меня Праэт. В самом деле, что дурного в имени моего древнего рода?
— О! — с улыбкой прихватил его за широкий рукав Мор. — Прошу прощения, мой дорогой Праэт. Дело в том, что Эразм Роттердамский – это еще и дань уважения вашим личным заслугам.
— Стоит ли говорить, Томас, что заслуги в наше время, как дорогая карета – каждого из нас она везет, пока везет, а стоит ей завтрять в грязи, никто не бросится тебя спасать. Так уж устроен мир, что, пока ты карабкаешься наверх, ты окружен льстецами, но стоит только оступиться и начать падать, как в тебя полетят камни, пущенные бывшими друзьями и соратниками.