— Панночка, вельможная панночка, — взмолился Никаляус, — оставь мне свечу!
— А ты ее видишь? — холодно удивилась женщина. — Право, это чудо! Но не моли меня, неприкаянный. Ты навязал столько узлов в судьбах людских, что тебе еще долго ждать своего часа. И свечи моей не проси, не тебе ее несу.
В тот же миг дрогнули в слабых сполохах света толстые железные прутья. Стал заметным проем решетчатой двери. Посланцы преисподней беззвучно расплылись в стороны.
В коридоре становилось все светлее. Прекрасная женщина в белом, скорбном наряде, искрящемся, будто заиндевелое на морозе покрывало, несла перед собой горящую свечу. Вошла, стала напротив, и поочередно осветила черных Жнецов так, словно знала каждого из них.
— Чего ждете? — властно прозвучал ее голос. — Делайте то, что должны. Многие черти так же ходят по черте, и этот такой же. Или вы не видите его пути? Что, нет исхода? — Она повернулась к Своду и смерила того заинтересованным взглядом. — Ох, каков! Артачится. Ишь ты, кулаками хрустит, ярится!..
Женщина подошла ближе.
— Эй ты, темный! Сам стал на черту или помог кто? — обратилась она к Ласт Пранку.
— Вы – смерть? — вдруг неведомо к чему спросил Ричи.
Женщина протянула вперед руку со свечой и стала рассматривать Свода.
— В твоем мире и Жнецов, и меня называют так, — безцветно произнесла она. — Мы и все другие здесь – есть смерть, это так. Но верно не знаешь, что это такое – смерть. Люди по слепоте своей придумали себе страшную и кривую робу[1] о смерти. Неразумные. Что они говорят? Я – старуха с косой? Да, для вашего мира я старуха. Люди помнят Мару еще из седой древности, а потому в их разумении я дано уже должна быть старухой. Им другого в головы на вложишь. Да и коса у меня на самом деле есть. Я ведь вижусь тебе женщиной? Что за баба без косы? Правда, видели ее немногие...
Когда Жнецы волокут кого-то богам, тот, с кем не все еще определено, выбраться назад может только ежели я, будто канат выпавшему за корабельный борт человеку, сброшу ему свою косу – женскую косу. Так что не верь людским росказням. Не для того я введена в миры, чтобы умерщвлять. Я лишь помогаю найти исход тем, кто дошел до предела жизненной силы.
Все люди умирают: убивают друг друга или просто дряхлеют, хворают, даже дети. Должен же кто-то перевести их из одного мира в другой? Вот я и вожу. Это мой удел – следить за тем, чтобы никто не нарушал порядка исхода. Теперь вот и ты здесь. Но твой Кристалл души, темный, вне моего порядка. Отправляйся обратно, в мир яви. На, бери свечу…
Она протянула светоч, пламя которого горело ровно и, на удивление, никак не реагировало на ощутимое движение воздуха в подземелье. Едва ладонь Ласт Пранка коснулась воска, огонь словно нырнул в его тело и в подземелье снова стало темно.
Свод почувствовал, как мягкие лапы Жнецов схватили его, оторвали от твердой поверхности и стали тянуть вверх. Тело Свода вдавило в потолок с такой силой, что ему стало нечем дышать. Почти сразу же к нему вернулась нестерпимая боль. И если до этого момента у него не было потребности дышать, то сейчас он отдал бы всё за один глоток воздуха.
Под Ричи был пол, а над ним потолок. Чудовищным усилием воли пират всё же смог подтянуть руки к груди и уперся ими в давящий свод подземелья. Грудь просто выворачивало от нестерпимой боли, но Ричи собрался с силами и начал ритмично толкать верхнее перекрытие. Вскоре Своду даже показалось, что в какой-то миг над ним блеснул свет. Да нет же, не показалось! Продолжая раскачивать давящий сверху навес, Ричи вдруг понял, что над ним не камень потустороннего подземелья, а сырое, тряпичное полотно, придавленное землей.
Нащупав слабину в сырой почве, он вытолкнул руки на поверхность и наконец почувствовал свободный приток холодного, такого желанного воздуха. С трудом отстранив сырое покрывало, он, рыча от боли, выбрался из могилы и откатился в сторону. Сознание, едва вернувшись в израненное, грязное тело, снова тут же покинуло его…
Когда Ласт Пранк снова пришел в себя, слабое декабрьское солнце, уходя на покой, уже висело над горизонтом. Стоял легкий морозец. Ричи дополз до кривой березки, что росла неподалеку и, держась за нее, поднялся. В стороне зияла черным провалом его собственная, развороченная могила, а рядом с ней лежал перевязанный рушником крест. Ричи прислонился спиной к прохладному стволу деревца, под которым ему так и не суждено было упокоиться.