Лишь когда их экипаж пролетел несколько кварталов, бледное и, на удивление, испуганное лицо отца наконец стало проглядывать из-за тающей, безобразной маски неистовства. Подавленный обидой Роб заметил, что внутри родителя идет необъяснимая, отчаянная борьба, но что-либо спрашивать или уточнять по пути домой он не рискнул.
Молчал он и в парковой аллее, когда они шли по ней в сопровождении двух слуг. Накопившиеся свыше всякой меры эмоции щедро выплеснулись только в холле – ни отец, ни сын не сдерживали себя в выражениях.
Видевшая их прибытие из окон второго этажа Изабелла спустилась вниз для того, чтобы встретить мужа и отдать дань уважения свекру, однако, попав в ураган бешеных криков и ярости, она попросту потеряла сознание. Едва прислуга унесла ее в половину молодоженов, как вернулась одна из служанок и как-то сумела донести до ссорящихся мужчин, что у мисс Сэквелл отошли воды. Только в этот момент отец и сын вдруг поняли, что же они натворили!
Сэр Джон преобразился просто моментально. Его привычная выдержка и хладнокровие тут же стали упорядочивать окружающее их, безмерно расшатавшееся от эмоций пространство. Он отсчитал служанке пригоршню мелких монет, отправив ее вместе с прибежавшим на крики управляющим мчаться за живущей у реки известной повитухой, а опешившего от нахлынувших событий сына старый рыцарь сдержанно и даже миролюбиво попросил до времени не лезть в те дела, в которых тот ничего не смыслит. Роберт, не зная куда деваться, поднялся в кабинет отца где, собственно говоря, находился до сего времени, вспоминая весь сегодняшний сумасшедший день.
Судя по тому, что за окном отцовского кабинета уже была ночь, а сведений о том, что в роду Сэквеллов прибыло пока еще не поступало, дела у возлюбленной Роберта шли не очень хорошо. Наконец, спустя еще половину часа, в коридоре зазвучали приглушенные голоса. Заждавшийся вестей молодой человек метнулся к двери и распахнул ее. В конце лестничного марша стоял отец и что-то терпеливо объяснял своему управляющему. Тот кивал, шепотом что-то переспрашивал, кивал снова и, окончательно разобравшись с указаниями хозяина, добавил в лампе огня и стал спускаться.
Сэр Джон прошел темным коридором навстречу сыну, легко обнял его, давая понять, что праздновать им пока еще нечего и следует хорошенько набраться терпения. Роберт тихо вздохнул, повернулся и отправился на кресло у окна, а Сэквелл-старший закрыл дверь и, достав из шкафа дорогую бутыль с двумя приземистыми рюмками, налил себе и сыну выпить.
— Нам нужно поговорить, — тоном, не терпящим отказа, но в то же время как можно мягче произнес отец.
Судя по тому, как его единственный наследник хмуро сдвинул брови, становилось понятным, что разговаривать сейчас он не имел ни малейшего желания.
— Мы с тобой, папа, — неохотно ответил, отворачиваясь к окну, Роберт, — сегодня уже наговорили. На целую жизнь наговорили…
Сэквелл-старший, намеревавшийся было выпить, вдруг замер с рюмкой в руке, после чего поставил наполненную шотландским виски посуду обратно на читальный столик.
— Сынок, — произнес он с интонацией, от которой у Роберта по спине пробежали мурашки, — я …я бы хотел ошибаться, но вполне может случиться так, что твои слова станут правдой. Вот уже полдня две повитухи и с ними наш главный, лучший доктор мистер Холл, — уточнил старик Сэквелл, — сражаются за жизнь несчастной Изабеллы. И виной тому, мой мальчик, только мы с тобой, вернее, я со своей долей вины, и ты – со своей. Тебе не следовало ходить в тот дом!
Сердце Роба словно бросили на сковородку. Ему захотелось крикнуть: «Как?! Как ты можешь, отец? Там, внизу моя жена умирает, а ты продолжаешь творить мне эту глупую выволочку!?»
Проявив недюжинную выдержку, молодой Сэквелл сдержанно возразил:
— Думаю, сейчас не время обсуждать это.
— Нет, время, — жестко оборвал его отец. — Самое время. Повторяю, тебе нельзя было пока входить в тот дом.
Роберт лишь неуверенно приподнял руки.
— Но почему? — тихо, боясь очередной бури, спросил он. — Ты же строишь его именно для меня? Для моей семьи.
— Все верно, — сэр Джон протянул руку и, словно заливая невидимый огонь внутри себя, вылил содержимое рюмки прямо в пищевод. По уму, надо было бы дать обжиться в глотке добротному настою, томившемуся долгое время в дубовой бочке, привыкнуть к нему, чтобы благодатное тепло и успокоение медленно и равномерно разлились по его измученной жизнью утробе, но время не терпело! Оно требовало все незамедлительно расставить по своим местам. — Дом твой, — подтвердил сэр рыцарь.