— Так в чем же тогда дело? Что, просто не вышло сюрприза? Но ты ведь сам мне говорил…
— Стоп! — чуть повысил голос отец, но не настолько, чтобы снова скатиться до скандала. — Вспомни, сынок, пожалуйста, что я тебе тогда говорил?
— Какое это имеет значение?
— Имеет, — настаивал старый Сэквелл, — еще как имеет. Для того, чтобы окончательно разобраться во всем, нужно, чтобы ты точно вспомнил все мои слова.
— Точно? — удивился Роберт. — Как я могу вспомнить их точно, отец? Прошло столько времени!
— Хорошо, — ослабил хватку старик, — можно и не слово в слово, но мне важно знать, насколько ты уловил тогда внушаемую мной мысль? От этого напрямую зависит степень твоей вины в нынешних страданиях Изабеллы.
— Моей? — изумился уязвленный отпрыск, начавший подозревать, что отец решил свалить на него и свою часть вины. — В чем тут мой грех, отец? В том, что я поступил, наверное, как ребенок? Но разве это стоит подобной травли?
— Роберт, сынок, — терпеливо прервал его слова сэр Джон, — вспомни, как именно я просил тебя не соваться в тот дом и что при этом говорил. Поверь, это важно.
Видя, что, казалось бы, наконец начавшийся и так долго ожидаемый разговор с отцом по душам снова откладывается, Роб лишь обреченно вздохнул и ответил:
— Что-то вроде того, что, если я на самом деле желаю добра и процветания своей семье, я не должен смотреть на этот дом даже со стороны.
— Точнее, — настаивал сэр рыцарь.
— Куда уже точнее? — возмутился сын, чья память с трудом отыскивала в своих лабиринтах даже тот злополучный день, не то что запрещающие слова отца. — Ты, кажется, говорил что-то о том, что, если я на самом деле желаю здоровья моей супруге, будущему ребенку и понимания между всеми нами, а также достатка и процветания моей семье, я не должен видеть этого дома даже издалека, верно?
— Доподлинно верно, — подтвердил старый Сэквелл.
Сэр Джон тяжело поднялся. Его сильные, более полувека дружившие с оружием руки едва заметно дрожали. Он убавил свет в начинавшей чадить лампе и неуверенно подошел к сыну.
— Роберт, ты и я – мы принадлежим к известному роду. Все, чем владели наши предки и владею я, скоро станет твоим. Всё! Включая и то, что хранится в моей голове, хранится за клятвенными печатями, в окованных сундуках, запертых на замки словом чести.
То, о чем тебе сейчас предстоит узнать… Оно само по себе – запрет, и о нем может быть известно только тебе и еще не более чем сотне близких по духу людей, тесно связанных между собой этой тайной, …великой тайной. Тайна — это и есть основание всего сущего. Но и наоборот: достаточно знать хоть малую крупицу этой главной тайны, и ты способен будешь знать основание всего вокруг, управлять всем, поскольку малое отображается в большом, а большое в малом.
Но любой, слышишь, любой, кто неосторожно уронил на пол хоть капельку из этой бесценной амфоры, должен немедленно умереть, причем не один. С ним должен уйти и тот, кто был в тот момент в комнате, кто был в доме, кто живет в трех кварталах рядом и даже не имеет понятия о том, что ты живешь на свете, — на то она и великая тайна, Роберт. Именно потому она и Великая. Все вокруг просто не могут обладать Этим.
С ней нельзя родиться, поскольку сотворено это не Богом: Бог создал лишь само Основание, а Тайна выделена из Основания человеком. Мало быть готовым воспринять ее. В куда большей степени нужно быть готовым посвятить в нее кого-то другого, кому это до́лжно знать. Смерть ждет даже наших родных, если кто-либо из них случайно или намеренно проникнет за наши замки чести, что висят на тех самых окованных сундуках, хранящих тайну в наших головах. И иначе нельзя, сын. Та капля, упавшая из амфоры, равна для всех, поэтому, если ты хоть немного дорожишь близкими людьми, не давай им ни малейшего повода думать об этом.
Тебе трудно все это понять, пока трудно. Можешь себе представить, но я только теперь стал догадываться, как же долго мой отец готовил меня к посвящению и насколько же я тогда был глуп! Должен тебе признаться… — в уголках старческих глаз стали собираться слезы, — что и я в свое время совершил точно такую же ошибку. Отец строил этот дом, мой дом, и я… не удержался.