У Роберта похолодело сердце. Он буравил отца взглядом, а несчастный, ставший вдруг немощным старик только плакал.
— …мне тогда, — горько всхлипывал сэр Джон, — через три года у меня… умерла первая жена и вслед за ней в течение десяти лет еще и три сына. Через пятнадцать лет я было подумал, что проклятие, о котором меня предупреждал отец, уже не действует. Как раз тогда твоя мать и я полюбили друг друга, а вскоре и поженились. Но, — старик громко сглотнул, — в ночь, когда ты родился, твоя мать умерла…
Пойми! Если соблюсти ритуал, безбедность существования семьи, рода будет гарантирована на целые века! Стоит только запустить это тайное действо, и остановить его уже будет невозможно. Ритуал всегда должен быть закончен. Потому я и строил этот дом втайне от тебя, Роберт! Потому и запрещал тебе даже смотреть в ту сторону!
— Н-но, — заикаясь от переживаний, горестно простонал Сэквелл-младший, — если бы ты рассказал мне раньше, о братьях, о первой жене, если бы ты объяснил, почему мне нельзя…
— Как же ты не поймешь?! — взвыл, поднимая испещренное морщинами лицо к потолку, сэр Джон, — все это тоже часть ритуала! Ты ничего не должен был знать!
Наступила тишина. Сердце Роберта вдруг стало больно колотить в грудь, словно пытаясь вырваться на свободу. Будто крошечный кулачок его рождающегося сына, тычущий в холодеющую плоть матери, ставшую ребенку пленом и поглотившую его первый крик. Словно окровавленный кулак, бессильно колотящий в глухую каменную кладку странной ниши в том доме, который должен был вместить огромное счастье, а стал причиной горестного безумия.
Теперь пришло время и Роберту быть посвященным, и так же, как его отец, как дед, как доктор Холл, как безумные мертвецы, добровольно заточенные в каменных гробницах домов всего ордена, как все они, — стать частью этой огромной безпощадной тайны и вечным сосудом, где будет она храниться.
Часть 1 Глава 7
Глава 7
Они остановились на ночлег в пригороде Риги, в маленьком нежилом доме возле дороги. Этот краснолицый усатый человек не отличался разговорчивостью, плату брал вперед и ставил непременным условием кормежку постояльцев через дорогу, у себя дома. Чаще всего путники останавливались на шумных постоялых дворах, где было тепло, многолюдно, а значит, относительно безопасно, но Ласт Пранк не искал шумных мест, а потому, уплатив цену, равную стоимости ночлега в самой Риге, поставил краснолицего усача перед фактом, что трапезничать они будут в снятом ими доме, а утром уйдут, когда захотят. Пусть-де хозяин поторопится и как можно скорее соберет им и ужин, и завтрак. Усач, пересчитав деньги, кивнул и лишь попросил, чтобы цена за ночлег осталась в тайне от его соседей.
Изнемогая от голода, Свод отправил своего верного спутника Казика за провиантом, а сам улегся на скрипучую деревянную кровать у печи, надеясь подремать. Нужно сказать, что это ему удалось, хотя навязчивые гастрономические фантазии, превращаясь в кошмары, не раз заставляли его вздрагивать. Дом медленно согревался, потрескивали поленья в печи, метались по потолку тени от огня светильника, и в душе усталого путника вдруг наступило такое умиротворение, что спохватился он только в момент, когда груженный провиантом Казик открыл дверь. Свод, поднимаясь с кровати, посмотрел в окно. Там уже наступила ночь.
Младший Шыски был неутомим, расторопен и исполнителен. Он прекрасно понимал, что теперь его жизнь будет целиком зависеть от пана Свода. Общались они мало. И не только потому, что говорили на разных языках. В случае острой надобности они привычно использовали жесты, мимику и некую гремучую языковую смесь. Общение не ладилось потому, что пан Рычы, да и сам Казик, так неожиданно оторвавшийся от отцовского дома, все больше уходили в свои мысли.
Младший Шыски ловкими, быстрыми и какими-то по-домашнему привычными движениями разметал по столу нехитрые яства, собранные и переданные хозяином. При этом он очень выразительно молчал, не поднимая глаз на Свода. Короткий сон притупил голод, и Ласт Пранк вдруг почувствовал что-то неопределенное, неосязаемое, то, что накладывало отпечаток на действия Шыского.
Закончив с «сервировкой» стола, тот перебрался к печи. Так же быстро справившись и с этой, привычной для него работой, слуга сунул руки в деревянное ведро с водой, вымыл их и, вытираясь о подол рубахи, торчащей из-под распахнутого зипуна, подошел ближе к свету: