— У-у-у, — с горечью улыбнулся Кудеяр, — тоже мне новости. Я про то знаю.
Тот, кому в лицо было выплеснуто подобное обвинение, просто не мог усидеть на месте.
— Опять упился? — крикнул в сердцах Яшка своему атаману. — После снова свои упреки на хмель спишешь? Гляньте! Какой-то заморский хер твоего боевого побратима напраслиной поносит, а ты и лобызаться с ним готов?
— Не шуми, Мошна, — спокойно ответил атаман. — Знаешь же, говорит он правду, однако гляди ж ты, выгораживаешься.
— Какую правду? — вознегодовал иудей.
— Какую? — стал вдруг серьезным Кудеяр. — Давеча ходил ты к Вольскому? Не мотай головой – ходил! А ведь всем было сказано: не высовываться в город. Сыщут нас по твоему следу – всем не поздоровится. Ты что ж у нас, особый? Сочинил мне сказку о том, что пошел-де на хутор в Вызно, к Маньке, на ночь титьки помять, а сам подался в Ригу? Сразу понятно – к своим зачем-то ходил, в местечко, к жидкам. Хорошо, что я почуял неладное и дал команду проследить за тобой. Зачем к Вольскому заглядывал?
Кабы ты знал, дуралей, отчего мы с ним на миру сторонимся друг друга, не стал бы его на меня раз за разом науськивать. А ведь вчера поутру прибегал мальчонка от него, принес послание с твоими речами, пересказанными городским сотником. Ведай, неразумный, Вольский – дядька мой, сводный брат по матери. И токмо от того нас тут не особо жмут. Дали отсидеться, выждать, да на шалости наши глаза закрывают.
Яшка в ярости отбросил ногой в сторону лавку и выскочил в сени.
Кудеяр только улыбнулся, взял кувшин и снова налил, только теперь уже две румки:
— Отойдет, чертов обрезанец, — отмахнулся он. — Так что же, Свод? Пойдешь со мной? Видишь, с кем приходится ратиться плечом к плечу? Вот такие «Яшки» везде лезут подгавкивать. А ведь дай я ему с вечера волю, сожгли бы вас тут вместе с этой хатой. Верно ты сказал: от иудеев только распри вокруг творятся, злыдни они. Только понять не могу, — рассуждал вслух атаман, — на что им все это?
— Ты, — поднял румку Ласт Пранк, — бистро гаварит. Я нашал плохо понимаэт.
— Ерунда, — махнул рукой Кудеяр, — ничего важного я и не говорю, так треплюсь не к месту. Но к делу! Так что? Пошли, что ль, со мной да с моими Молодыми Волками[1] на Московию – служить Василию? Что тут в скуке сидеть да на Литву глядеть?
— Ньет, — просто и, как показалось, с сожалением ответил англичанин, — я другой дьела маю …имеет, не на Московию. Вот если не был дьела, даваю слово, я ходил с тобой! Ты надежан шелавек, можьна вьерит.
Две руки, больше привыкшие от рождения поднимать к небесам мечи и сабли, в этот раз в знак уважения друг к другу подняли вверх глиняные румки с хлебным вином.
Нужно сказать, что, как только удалился негодяй Яшка, знатные выпивохи Кудеяр и Свод стали тихо и совсем уж по-свойски гомонить об оружии, кораблях и, в конце концов, о бабах. Не осилив за разговорами и одного кувшина, вскоре они по-братски обнялись и, побросав на лавки верхнюю одежду, повалились спать.
Казик погасил светильник, подбросил в печь дров, и, не рискуя улечься на пустующую кровать, тоже растянулся на своей лавке. Единственное добротное спальное место в доме так и пустовало до рассвета. Никто из людей Кудеяра к ним не совался, и простившийся несколько раз за этот вечер с жизнью Шыски уснул крепко-накрепко, безо всяких снов и видений.
Утром как ни в чем не бывало явился Яшка. Принес атаману и его собутыльнику позавтракать. Еды было вдоволь. Шыскому тоже удалось перекусить. Слава богам, с самого начала мира уж так повелось: всё, что вечером «ни понять, ни поднять», с восходом солнца казалось чем-то маловажным, а порой и смешным.
Расхрабрившийся Казик после завтрака выскочил до ветру, поелику терпеть далее просто не мог. Протрусив вдоль стены на глазах развалившихся у костров людей атамана, он долго журчал, исторгая накопленное, прислонившись к углу сарая, сдерживая дыхание от прихватывающего за спину утреннего морозца. В стороне, у разобранного кем-то на дрова частокола, лежали прикрытые дырявым пологом мертвые соратники Кудеяра.
Расставались атаман и пан Рычы так, словно были дружны долгие годы. Казик про себя тихо удивлялся: отчего так? Свод отправил к праотцам шестерых товарищей атамана, а тот, в свою очередь, всего полдня назад имел твердое намерение отобрать у иностранца если не жизнь, то по крайней мере, поясной кошелек. А так, чудо, да и только! Даром, что не обнялись на прощание!