Атаман велел Яшке сбегать к провинившемуся наводчику Улдису и взять для англичанина со слугой лошадей, чтобы те не били ножки по грязному пригороду. Краснолицый усач, твердо решив в этот раз не появляться вблизи сдаваемого дома, передал через Яшку троих не самых резвых гнедых, а также своего работника, дабы тот, как только животина перестанет быть нужной, забрал ее и пригнал домой.
Вскоре тронулись в путь. Верхом добрались быстро, а как только сменили продуваемый ледяным ветром пригород на узкие улочки окраины Риги, Свод тут же сказал Шыскому спешиться.
Лошадей вернули молчаливому работнику усача Улдиса и дальше пошли пешком. Что-то странное случилось с Казиком, едва только они отмеряли первую сотню шагов по направлению к пристани. Шыскому, с трудом поспевающему за широко шагающим впереди Ласт Пранком, вдруг стало так легко на сердце, что он едва не расплакался от нахлынувших на него эмоций. Подумать только! Ведь всю ночь смерть ходила вокруг, заходила к ним в дом, а ее посланник даже пьянствовал с паном Сводом!
За многочисленными воспоминаниями о вчерашнем Шыски и не заметил, как вдруг очутился в сказочном, качающемся лесу корабельных мачт. Перед ним была городская пристань. Словно снежные шапки, свисали с поперечин белые и серые скрутки парусов, качались безконечные стены рыбацких сетей, дурел разгулявшийся на просторе ветер и всюду сновали люди, люди, люди! Откуда столько? Все куда-то идут, что-то несут, тянут, кричат. Казик, впервые видевший подобное, просто оторопел и, растерявшись, не услышал, как обернувшийся к нему пан Свод что-то сказал. Англичанин, сразу заметив, что его слова пролетели мимо ушей слуги, взял того за плечи, ощутимо встряхнул и повторил:
— Слюхай, Казык! Слю-хай! Стаяй тут, не ходит сторона. Я искал тебя пасля где? Разумеишь?
Пан Свод, будто приклеив, прижал Шыского к стене, а сам моментально растворился среди шныряющих вокруг моряков.
Нужно сказать, что Казик достаточно слышал от разных людей о несказанном величии морских просторов, но, как известно, одно дело слышать и совершенно другое – увидеть все своими глазами.
Большой воде было все равно, что привязано вдоль толстых бревен пристани: тяжелые, огромные, как скалы, суда или посудины поменьше. На покатых спинах медленных волн и те, и другие качались одинаково легко. Скользящий по поднимающимся горбам ветер рябил водяную гладь. Шыскому вдруг пришла на ум странная догадка. А что, если волны рождались, жили и черпали свои силы от чего-то другого? Здесь, у каменной кладки стены, ему казалось, что вместе с судами качается весь город.
Далеко, слева от кораблей, угрожающе висели нереальные, будто нарисованные кем-то тучи. Казик неуверенно протянул руку вперед. Ему на самом деле стало грезиться, что все это: и корабли, и море, и грозные облака намалеваны на висящем на веревке и трепещущем на ветру холсте.
— Казы-ы-ык, — вынырнул откуда-то пан Свод и аккуратно опустил вниз поднятую слугой руку, — ты напивальса уино? Шьто делаетса з табой?
— Гэта нейкі цуд[2], пан Рычы… — едва слышно за шумом людской толкотни, отстраненно произнес Шыски.
— Суд? — удивился англичанин. — Зашем тьебе суд?
— Цуд! — надавил на связки Казик. — Я кажу: цуд! Мора – гэта Богава чарадзейства, цуд.
— Казимеж, — сдвинул брови Свод, — я долгий слова разумею дренна, дрэнна, …плохо. Пошему богав суд?
Шыски вздохнул:
— Цяжка мне з вамі, пан Свод.
— Тяжька? Тьебе? — рассмеялся Ласт Пранк. — Ты стаяль, на стенку отпиралса, я бегал, просил карабэль! Капитан зараз забирает и я, и ты. Будем с ним в Скотлэнд плывьем, нада скоро бегать на карабэль! А ты, забака, «са мной тяжька» гаварыль? Стаит са стена тьебе тяжька?
— Пан, не называй мяне сабака.
— Оу, Казык, — вознегодовал Свод и, подхватив Шыского под руку, поволок его к краю пристани, — бистро ходит на карабэль! Пасля будем мовит… гаварыт пра забака.
Они и в самом деле сразу же отправились на корабль. Но едва только моряки сбросили на доски рижской пристани толстые мокрые канаты, сердце несчастного Казика охватил панический страх. Он вцепился в борт и с горечью стал смотреть, как быстро увеличивалось расстояние от корабля до спасительного дощатого настила. Сто шагов, двести…