— Куда тебе? — улыбнулся юноша. — Это же не шкодящие вои русского князя, которых ты нещадно порубил. Через строй моих волов пройти непросто. Их, — юноша хитро улыбнулся, — и увидеть-то не каждому дано.
Свод, уже шагнувший к пасущемуся невдалеке стаду, снова вынужден был остановится.
— Ты их видишь и пройдешь этим полем, должен пройти. — Продолжил тот, кто назвался Чайтаном. — В замке твоего друга уж нет тех, кто должен был тебя судить, но ты всё же будешь судим, хоть и не людским судом.
Тебя уже все чтут за покойника, даже людские судьи. На-ка вот, — юноша протянул Своду тонкий пруток черного, неведомого дерева, — с ним волы тебя не тронут, пропустят. Пройдешь стадо и за ним боли станет меньше. Только не выбрасывай прут, неси его в замок. Это откроет тебе пути. Ступай…
Ричи взял пруток и нерешительно шагнул к замку. Шаг, два, три. К середине воловьего стада, как и было обещано, начала утихать острая боль и Ласт Пранк зашагал бодрее. Огромные страшные животные с горящими огнем глазами смирно расступались, пропуская его вперед, и Ласт Пранк, косясь на них, тихо доковылял до края поля, где явно уже различалась наезженная дорога, уходящая вниз, к основанию замковой горы.
Поднимаясь к замку, Свод не удержался и оглянулся. Не то что странного пастушка Чайтана из рода Коляды, а и от волов не осталось и следа на окутанном туманом поле.
Панский слуга Казик, подметая двор у конюшни, аккуратно подровнял кучу мусора, оставшегося после разграбления рассенским отрядом панского имения. Он тяжко вздохнул, окидывая взглядом знакомое ему с самых пеленок место. Сколь не мети, не греби по двору, а все черепки да осколки не выберешь.
Странно в Божьем мире всё устроено: что-то строится, ладится людьми годами, веками, а налетят ироды – и всё порушат в один час. Что, к примеру, им, татям тем с Московии, с панской посуды? На кой было ее бить? Не могли унести, так оставили бы. Нет же – ни себе, ни людям. «Годна, — тихо и вслух заключил молодой Шыски, — вельмі годна парубіў іх пан Свод. Так ім і трэба, злачынцам тым! Ух, і колькі ж крыві сцадзіў на панскі двор гэты глічанін!»[3]
Хоть и тяжко было Казику сначала мертвяков к телегам, а после песок ведрами от канавы таскать, чтобы кровавые лужи засыпать, однако то, что пан Свод сполна отомстил нахабникам, не могло не скрасить все эти тяготы. Жаль только, что так и не вышло пану Рычы обучить его, сына панского истопника, рыцарскому делу…
Шыски тихо смахнул накатившую слезинку, вспомнив, что даже толком не знает, где похоронен тот, с кем ему было так интересно и так весело. Когда судья Кернажицкий и приехавший с ним дьякон, пораженные количеством трупов во дворе панского имения, начали дознание, то, помимо рассказа о подлом нападении русских воев, они услышали и о том, что обвиняемый в смерти Анжея Патковского пан Свод погиб и лежит у панских ворот, оплакиваемый его каханкай[4] Михалиной.
Судья лично сходил к въезду, и, нисколько не интересуясь безутешной крестьянкой, некоторое время разглядывал мертвого иноземца, который сумел к загубленной душе молодого Патковского добавить еще не много не мало, а несколько десятков рассенских душ.
В суете судебных разбирательств с замковым судьей и дьяконом Свято-Николаевской дрогичинской церкви, после всего пережитого никто и не заметил, как к вечеру пропали от ворот и скорбящая Михалина, и окровавленное тело англичанина.
Казик снова тяжко вздохнул. Воспоминания снова пробудили и его собственные страхи, ведь судья Кернажицкий, понимая, что на молодого Войну и так уж слишком много свалилось за эти дни, перед тем, как оставить разграбленный замок, уведомил пана Якуба, что приедет снова. По его словам, следовало разобраться еще и с панским слугой Казиком Шыским, поскольку тот многое видел и знал о Своде, но никому ничего не рассказывал, даже Войне.
Да, Якубу в тот момент было не до дальнейших разбирательств. Мало того, что его замок был разграблен, так еще срочно требовалось собрать людей, чтобы отправить их в Патковицы – хоронить пани Ядвигу – мать его возлюбленной Сусанны. А еще отыскать на пепелище обгоревший труп Анжея Патковского, если, конечно же, там хоть что-то еще смогут от него найти.
Казалось, до Казика ли было Войне в тот момент? Однако едва уехал судья, Якуб тихо подозвал старшего Шыского – отца Казика и сказал: «Добра б было, Антосе, адаслаць твайго малога кудысьці так далёка, што б пра яго тут і забыліся. Не салодка будзе і яму, і нам усім, калі суддзя з Ніканам возьме яго за глотку ды дазнаецца ўсе пра Юрасіка»[5].