— Да, — похлопав себя по карману, подтвердил Роберт, — я догадываюсь.
— Что ж, — продолжал старичок, — наверняка, вы осведомлены и о прочем, однако в соответствии с моими полномочиями я все же обязан вам передать все, что полагается. Так вот: утеря первых ключей любого нашего жилища влечет за собой ответственность перед Братством, поскольку «каменщики» и «строители» в подобном случае сразу же должны покинуть сей дом. Жилье после этого переходит к простым жителям, или, как принято считать в Братстве, к нашим квартиросъемщикам. Утерявший гекату[2], строит новый дом «со знанием дела» и передает его первые ключи так же, через мост, новому каменщику, который станет там жить или же такому, как я, Хранителю.
— Вы можете рассказать, что за дом мне достался? Отец сказал, что об этом можно спрашивать.
— Все верно, — не стал спорить Хранитель, поежившись от холода, — более того, я обязан вам это рассказать.
Так вот: дом этот перешел к нам после давнего разделения сфер влияния между «Белыми Фартуками» и «Желтыми Стежками». Возможно, вы еще не слышали о тех событиях, но уж сделайте милость, осведомитесь о них у кого-нибудь другого и в более теплое время года. Скажу только, что, когда начались серьезные гонения на братство «Желтых стежков» и Йоркшир накрыли аресты, казни и прочие несчастия, в этот уединенный дом в Кристо переехал один из их Хранителей, мистер Ботт, чью голову чудом миновал меч короля и чей дом в Йорке сгорел дотла при самых странных обстоятельствах.
— Вот как? — удивился Сэквелл. — Но раз этот дом в Девоншире снова опустел, с мистером Боттом все же что-то случилось?
— Хм, — хитро улыбнулся Хранитель, — да будет вам известно, молодой человек, что меч Братства всегда тоньше и острее меча любого короля, а короткая память обязательно сокращает владельцу жизнь.
В той ситуации ему, как и всем уцелевшим «Желтым стежкам», разумеется, нужно было заметать следы, но… Случился этот странный пожар, при котором исчезло и то, что не имело права исчезать. Мистеру Ботту были заданы многие вопросы, а он упрямо не давал на них ответов.
Всем нам, мистер Сэквелл, каждый день, месяц, год приходится делать свой выбор. Он легкомысленно посчитал, что сможет списать ответственность за пропажу имущества Братства на простое человеческое «не знаю, не помню и не понимаю, как такое могло случиться». Я говорю это всем молодым людям, присоединяющимся к нам: помните примеры таких Боттов и Крукедов и не допускайте, чтобы с вами случилось нечто подобное. У вас есть еще ко мне какие-либо вопросы, мистер Сэквелл?
— Думаю, нет. Все предельно ясно.
— Тогда удачи вам!
Хранитель поклонился и медленно побрел вдоль набережной, а Роберт, зажав под мышкой дорогой кожаный тубус с бумагами, отправился обратно в сторону рынка. Его до сих пор не покидал запах теплой выпечки и эхо чудесного, словно звон медного колокольчика, голоса хозяйки хлебной лавки. Свернув с Фуллерс-Корт, он, перескакивая лужи и ручьи, обогнул два квартала мрачных домов и вышел в самом начале нужного ему ряда.
Время полудня все же выгнало на улицу небольшое количество горожан. Темные мостовые, идеально отмытые за ночь и утро от мучной пыли, снова стали светлыми и скользкими. Зашумели вокруг людские голоса, слышались хлопки крыльев голубей и ворон, собирающих просыпанное в торговых рядах зерно.
Сэквелл без особого труда отыскал то место, где утром стояла повозка рабочих. Он ясно ощущал некое неудобство, причем связано это было совсем не с тем, что в данный момент ему, человеку крайне застенчивому и замкнутому, предстояло общаться с незнакомой, очень симпатичной девушкой. Дело было в этом, что молодой Сэквелл никогда еще в жизни не чувствовал своего сердца так, как это было сейчас. В груди что-то клокотало и жгло, словно туда выливали из миски кипяток, отчего его замерзшее за день нутро безумно колотилось.
«Уж не лихорадка ли это? — остановившись у навеса, спрашивал себя Сэквелл. — Вполне может быть, ведь я долго был под дождем, промок, замерз…»
Он гнал от себя мысль о том, что в нем просыпались те самые известные всем эмоции, связанные с отношениями между мужчинами и женщинами. В памяти отчего-то сразу же всплывали воспоминания об Изабелл и об их первом знакомстве в доме ее отца.
Из-за проклятой застенчивости Роберта они по сути впервые и заговорили-то с ней только на обручении. Изведавший все грани жизни, сэр Джон, зная все, что говорила Изабелл родственникам после обручения, упрекал сына за его замкнутость по отношению к будущей супруге. Визуально ситуация не сильно изменилась и после женитьбы этой пары, а потому старый Сэквелл был просто счастлив, когда вдруг услышал из уст своего единственного отпрыска, что в их древнем роду скоро прибудет. «В чем-то ты все-таки прав, — подначил он сына, едва только немного успокоился после полученных известий, — чего с ними попусту болтать? Все можно сделать и молча».