— Верь нам, — продолжила третья водяниха, — это так же, как если бы в дупле у диких пчел появилась бы трещина. Сначала в нее просачивается лишь капля меда, а потом внутрь ствола его протекает все больше и больше, и вскоре пчелы покидают это дупло. Им больше не интересно жить там, ведь они попусту теряют мед. Мы с сестрами давно улетели на из нашего дупла на морские просторы, — грустно улыбнулась русалка. — Придет время, и тебе станет безынтересно то, что касается жизни людей и огня их Силы. Идем с нами...
— Ты, — подхватила слова сестры темноволосая, — сможешь так же, как и мы, нырять на самое дно океана, доплывать к самому центру Земли...
— Увидишь чудеса, — вторила ей другая, — о которых не смел и мечтать в своей земной жизни. В царствах и королевствах подземного и подводного мира полно места и всегда соблюдается согласие.
— У нас нет никаких войн, — заверяла светловолосая, — глупые страсти по богатству и власти присущи лишь людям. В гонке за ними нет смысла. Не трать свой мед понапрасну. Тебе ли не знать ценность человеческой жизни и Силу человеческой смерти? Ведь ты впитал ее в полной мере, брат наш...
— Брат? — к изумлению стоящих рядом моряков, так же не размыкая уст, ответил им Свод, и команда, слыша его притихла. — Отчего же вы тогда держите меня связанным?
— Это из-за твоей памяти огня Жизни, — призналась темноволосая. — Она, эта память, не дала бы тебе выслушать нас до конца. Она и сейчас не дает тебе покоя. Ты ведь порываешься убить нас?
— Были такие мысли, — признался Ричи. — Просто мне стало жаль этих ребят. С чего вдруг их жизни перестали чего-то стоить?
— Не обманывай себя, — едва заметно улыбнулась темноволосая, — и тем более нас. Прислушайся к своему сердцу, загляни в себя поглубже. Тебе дороги не эти люди, а лишь живая память о других, таких же. О тех, с которыми ты долгое время делил искры и пламя своей жизни, ведь так?
— Нет! — дернулся Свод. — Для меня ценна любая жизнь!
— Уймись, брат наш, — мысленно, словно железным обручем, сковала темноволосая голову Ричи тупой болью. Свод сморщился и теперь окончательно понял, что справиться с этими дамами земными хитростями не получится.
— Жизнь человека? — переспросила морская берегиня. — Мы не раз с сестрами видели, как и во что ты ставишь человеческую жизнь. Трудно даже счесть, сколько же ты их оборвал? Сотни. И чем, скажи мне на милость, эти жизни хуже жизней тех, с кем ты плечом к плечу творил свое грязное ремесло? Жизнь купца, которого ты зарубил и отправил на дно, жизнь твоего побратима, который резал и насиловал его жену, жизнь любого из тех, что стоят вокруг нас и мысленно готовят себя к погибели… Все это, брат наш, равнозначные человеческие жизни. Похоже, ты еще не понял, что твой мед уже давно льется из дупла.
Твое сердце остывает. Вспомни первые дни своего нечистого промысла, там, в теплых водах. Ведь каждый удар твоего оружия заставлял кипеть в твоем сердце горячую, молодую кровь! А верни недавние воспоминания… Ты обрывал человеческие жизни так, словно срубал былинки вдоль дороги. Твое сердце оставалось холодным и молчало. Мой тебе совет, смири память страстей, брат наш. Мед уже почти вытек, скоро улетят и пчелы.
Свод встряхнул головой:
— Но я жив, слышите? Жив! Я чувствую, как снег, попадая на мое лицо, тает. Я дышу...
— И мы дышим, — не сдавалась берегиня, — если захотим. Мы и любить можем, сильно, самозабвенно, если захотим. Но это лишь забава, что заставляет просыпаться нашу память об обитавшей ранее и во всех нас Силе огня Жизни. Она только будит память, брат наш, но не возвращает нас целиком в мир Яви. Вдумайся, это ведь так интересно быть и в тех мирах, и в этом, а еще и неведомо где, и все это одновременно.
Видишь нашу силу? Ваши корабли плывут сейчас друг за другом. На этом пока еще трепещут паруса, а там уже не осталось не то что ветрил, а даже обрывка веревки… Но мертвый корабль идет, послушный нашей воле, как приязанный. Хочешь? И ты сможешь делать так.
Люди слепы. Они не видят острого куска скалы, что прошел только что под вашим днищем. Не веришь? Смотри! — темноволосая указала на болтающийся позади «Адэра» датский когг.
«Кругляк», упав вниз на волне, вдруг дрогнул и, выпустив воздух с правого борта, завалился набок, выставив на всеобщее обозрение свой заросший ракушками киль.