— Всё, — разомкнула, наконец, уста и темноволосая, — мы возвращаем вам корабль. Держи его, рулевой! — бросила она через плечо, и вдруг все три девицы, словно большие белые птицы, вспорхнули на фальшборт и, не страшась высоты, сиганули в шумящую, пенистую пучину. «Адэр» тут же облегченно застонал, заваливаясь направо. На квартердеке возникла сутолока. «Заберите его! — кричали матросы. — руки, как камни! Не расцепить! Лихорадит его беднягу!»
Шарп Боу бросился в самую гущу, боясь, что чьи-то нервы не смогли совладать с пережитым, однако вышло другое. Рулевой каракки, что, как и вся команда, всё видел и слышал, был единственным, кто оставался на вахте и, вцепившись в балку колдерштока, пытался править заколдованным кораблем. Долг есть долг, однако вышло так, что теперь его скованные страхом пальцы с трудом и осторожно разжимали сразу трое матросов. Видя, как русалки покинули палубу «Адэра», окончательно выбившийся из сил рулевой попросту лишился чувств, но руки старого моряка все еще держали колдершток.
Это событие встряхнуло команду. Зазвенел, отдавая распоряжения, голос капитана, проснулся свисток боцмана, и лишь один человек стоял у борта, с грустью вглядываясь в покатые горбы вскипающих волн. Это был мистер Свод.
Остров Анхольт оставался позади, и сменщик рулевого заворачивал влево, нацеливая нос каракки в сторону Северной Ютландии. Ветер теперь дул ровно, мощно, и никто не взялся бы сказать, сам ли он вдруг переменил свой порывистый нрав или и в этом случае не обошлось без чар морских сестриц и загадочного пассажира – мистера Свода.
Вскоре всё на корабле вошло в привычный ритм, и пробирающий до костей холод загнал свободную часть команды на нижние палубы. Ушли и Саймон с Уотфордом, которым, как и матросам, тоже хотелось поскорее согреться и многое обсудить. У фальшборта, на котором еще поблескивали оброненные шутовками монетки рыбьей чешуи, остался лишь Ласт Пранк да отирающийся в пяти шагах от него, чувствовавший свою вину Казик.
Он долго и тщетно старался попасть в поле зрения задумчивого пана, кашлял, делая вид, что чем-то крайне озабочен, проходил у Ричи за спиной, затем останавливался в нескольких шагах и снова понуро стоял, с горечью понимая, что еще немного, и его тщедушное тело покинет последнее тепло. Спасительная идея явилась к нему внезапно.
— Пан Рычы, — старательно добавляя в свой голос мягкой заботливости, заговорил наконец слуга. — Можа, э-э, можэт, прыкрыцца вам чаго прынесці? Холад які вар'яцкі! Захварэеце шчэ. Неможна так з сабою. Чаго тут стаяць, а? Пане Свод.
Ричи отвел взгляд от моря, устало улыбнулся и ответил:
— А где биль ты, негадняй, столко? Менья путала веровка, я шуть не обмер. Пана Суода ундины хатель забрат в морэ, а ты, халэра, сматрэл, не спасал менья?
— Дзе ж, — потупившись, опустил взгляд Казик, — спасеш ад іх. То ж чароўныя вяроўкі, пан! Мабыць, і поўзаюць, і жаляць, як сапраўдныя гады.
— Гаварыль панятна, — настоятельно попросил Ласт Пранк. — Ти знов кажаш беларуски.
— Ты і сам, пан, кажаш па-беларуску.
— Эта всо ис тебья, — вознегодовал Свод. — Ты мне так наушиль слова гаварит. Ты трус и злабый, халэра Казик. Ни вайуеш, так навуши гаварыт добра польски! У мая адна галава! Как мне нее талкать столко руски, беларуски и полски слова? Это цяжка!
— Так, пан, — не имея желания спорить, с готовностью согласился Шыски, — цяжка, а яшчэ ж да таго яна, ваша галава, видаць, змерзла, а так ёй яшчэ больш цяжка разумець усе мае словы. А калі вы захварэеце, то зусім нічога разумець не будзеце. Вы ж змерзлі, пане? Вой жаж ты, божачка мой, як вы змерзлі! Яно ж відаць...
Свод наконец отошел от фальшборта.
— Пойдзем, — потрепал он развевающиеся на ветру кудри Шыского и тихо рассмеялся, — я зразумель, ты сам змерзаль, забака...
— Не заві мяне сабакам, пан, — направляя свои стопы, которые он уже перестал чувствовать к палубному трапу, слабо запротестовал Казик, — навучыцеся вы ўжо сварыцца як трэба. Што вы ўсё – сабака ды сабака?
— Сварыцца? — не понял Ласт Пранк.
— Ну, — уточнил Шыски, — ругацца.
— Пан Война гаварыл, — отправляясь за слугой, возразил Свод, — шьто мни не нада слушать тьебя, как ругальса. Так слова гаварыт не можьна, ето плохо. Аднак, сябра мой, я марак. Я і Война гаварыль, я – марак, а всье марак ругальса. Ты наушишь мне хорошо ругальса?