— Мне не спится, — краткий ответ Сэквелла выдавал недовольство.
— Не спится? — как-то двусмысленно переспросил старик и, перемещаясь внутри своей безразмерной ночной рубашки, будто тонкий бронзовый язык внутри колокола, направился к Робу. — Вас что-то разбудило? Что-то увидели, услышали?
— Джеролд плачет.
— Джеролд? — с заметным облегчением выдохнул Клопп. — Ах, да, конечно, Джеролд. А еще, наверное, рождественская ночь, — вглядываясь в глаза хозяина и как будто все еще сомневаясь в чем-то, задумчиво заметил старик, — все молодые ждут чуда от Рождества, а потому нервничают и не спят.
— Я спущусь вниз, — не дал ему договорить Роб.
— Вниз? — снова переспросил Клопп.
— Да, вниз, — раздраженно повысил голос Сэквелл. — Там мой сын.
Симеон только молча вскинул торчащие, словно дикие придорожные кусты, редкие брови, медленно повернулся и побрел к своей комнате. Сэквелл смотрел ему вслед и спрашивал себя: «Ну вот с чего вдруг я всегда стараюсь ему отчитаться? Кто мне вбил в голову, что мне важно его мнение?»
Едва только камердинер запер за собой дверь, оставшийся в темноте хозяин дома с досадой причмокнул. После маячащего перед носом светильника Клоппа ему казалось, что небольшое окно в конце коридора исчезло, а первая из ступеней лестничного пролета и вовсе рисовалась сейчас краем пропасти. Держась обеими руками за холодный массивный поручень перил, Роберт стал спускаться.
Конечно, вернуться и взять в комнате светильник или свечу было бы правильнее, но внутри Сэквелла что-то противилось этому. Скорее всего, он не хотел в очередной раз признаваться в собственной непрактичности.
Он, очень медленно нащупывая очередную ступеньку, все удивлялся тому, что даже ночью старый Клопп был готов в любой момент выйти и выполнять свои обязанности. Складывалось впечатление, что камердинер, одолеваемый мыслью «а что, если хозяину вдруг что-то понадобится?», никогда не спал, прислушиваясь ко всему, что происходило за дверью. Как еще можно было объяснить то, что, услышав малейший шорох, он тут же вышел с зажженной свечой?
Рассуждая об этом, и вопреки своим мрачным ожиданиям, Сэквелл успешно спустился вниз. Глаза быстро привыкали к темноте. В окна первого этажа ломился лунный свет, отражаясь от окрашенной меловой известью стены левого крыла дома. Старые доски скрипнули под весом Роберта, и почти сразу же открылась дверь комнаты Джеролда.
— Кто здесь? — негромко спросила кормилица.
— Я, — ответил Роб, — не пугайтесь, миссис Вэлери.
— Мистер Сэквелл? Как хорошо, что вы не спите. Только тихо, пожалуйста, зайдите к нам. Все же Бог меня услышал.
В голосе няни, старающейся не разбудить только что уснувшего малыша, звучала тревога. Роберт на цыпочках прошел вдоль стены к открытой двери комнаты и уже на пороге ощутил ни с чем не сравнимый, сладкий запах помещения, в котором есть ребенок. Няня ждала у окна.
— Подойдите сюда, скорее, — шепнула она, делая шаг назад и приглашая хозяина занять ее место. — Вчера я думала, что мне показалось… Осторожнее, старайтесь, чтобы вас не было видно снаружи.
Сэквелл послушно спрятался за выступающий косяк и выглянул в окно.
— Смотрите, — со страхом прошептала кормилица, — в летней башенке, у ворот.
Дальняя стена дома, выстроенного в виде прямоугольной скобы, сверху была украшена крохотной, хорошо остекленной башней. Выглядела она настолько легкой и воздушной, что издали днем казалась забытой каким-то сказочным великаном хрустальной табакеркой. Старые слуги, да и сам Роберт, были уверены, что, когда Джеролд подрастет, эта башенка станет излюбленным местом его игр.
Сейчас же Роб всматривался в ее прозрачные, очень дорогие стекла и вдруг ясно заметил в них слабые сполохи света.
— Там кто-то есть! — вздрогнул Сэквелл.
— И, скорее всего, не один, — быстро заговорила кормилица. — Несколько раз я замечала сразу два силуэта. Еще вчера хотела сказать об этом вам или Клоппу, но подумала, что вы сочтете это за мои фантазии. А я, мистер Сэквелл, совершенно не…