— Его комнату не убирали?
— Што там прыбіраць? — удивился Антось. — Русакі і тыя пабаяліся ў той пакой сунуцца. Там усё як і было.
— Хорошо, Антось, — косо глянув в сторону Сусанны, замялся Война, — тащите его туда. Скоро придет Климиха, меня перевяжет и его посмотрит.
Обработав рану Якуба, Климиха, старая знахарка и ведунья, засобиралась уходить, но пан Война вдруг взял ее под руку и повел в глубь спящего замка. Он не знал, как сообщить старухе о том, что ее недавний гость, тот, кого и похоронили-то в холсте и сорочке, выделенной Михалине сердобольной Климихой, ожил и выбрался из могилы.
— Бабушка Параскева, — начал издалека молодой пан, — тут еще одно дело к вам. Спросить хотел. Михалина еще у вас?
— Зыйшла яна, — коротко ответила старуха. — Што ёй тут рабіць? Брата забілі, каханага забілі. Яна і пайшла ў свет[3]…
— Давно? — всполошился пан.
— Яшчэ ўчора, з рання і пайшла.
— Та-ак, — задумался Якуб, не находя нужных слов. — И не говорила, куда пойдет?
— Дак, для яе зараз увесь свет адкрыты. — Стала что-то подозревать бабка. — Дзе ні сядзе – там і пусціць карэнне. Але ж і блізка не застанецца, каб не ўспамінаць нічога. Мабыць, зыйдзе далёка. А нашто яна вам, паночку?[4]
— Мне… незачем, а вот… — Якуб решился. — Вы, Параскева Климовна, только не пугайтесь.
— Чаго мне пугацца?
— Да тут у нас… В общем, опять нужна ваша помощь.
Война открыл дверь комнаты Свода, и всегда непроницаемое лицо старой Климихи окаменело от ужаса.
— Навошта вы яго выкапалі? — с нескрываемым страхом спросила она.
— Никто его не выкапывал, он сам, понимаете? Сам пришел…
— Ды як жа? — не поверила старуха. — Яго ж наскрозь, як вожыка, зтыкалі. Ці сам чорт яго да вас давёў?[5]
— Говорит, что не черт. Какой-то пастушок.
— Што вы, пан! — начала приходить в себя Климиха. — Нашы тут не пасцяць, а чужы? Хіба хто захоча, каб яго адлупцавалі і кароў забралі за выпас на чужой зямлі?[6]
— Я спрашивал у мельницких, — задумчиво ответил Якуб, — никто никакого стада не видел. Мы же и сами ездили днем в Патковицы – хоронить, в полях было пусто. Но Свод говорит, что, когда вышел с кладбища, у края поля встретил пастушка со стадом волов. Я сразу подумал, что этот пастушок мог ему привидеться, однако он дал Ричи вот это…
Война протянул Климихе темный ровный пруток. Старуха взяла его и осторожно провела по ровной деревянной поверхности сухим мозолистым пальцем. Сделав два шага к масляной лампе, она поднесла пастушков дар к свету и стала всматриваться в блестящие бока темного дерева.
— То Богава, — дрогнувшим голосом вдруг произнесла она, — такое пісанае з даўніны. Яго толькі старыя ведакі ў лесе могуць данесці як след. Кажуць, — вспомнила она, — Бог Каляда прыходзіць на Зямлю пастушком з залатымі валасамі, і валы ў яго ад Маці-Карміліцы Багоў нашых старых – Земун[7].
Война смотрел на старуху и никак не мог понять, бредит она или вдруг сошла с ума? А ведь Свод на самом деле, пока еще был при памяти, сказал, что пастушок был из рода Коляды! Однако одно дело – представить одного из сотен людей, коих множество проживает в округе под такой фамилией, а другое – принять тот факт, что пастушок и оставленный им пруток – материальное свидетельство существования каких-то Старых Богов.
— Параскева Климовна, — стараясь привести в порядок свои мысли, осторожно спросил Якуб, — вы ж ходзіце да касцёлу? Што ні імша, то і вы з людзьмі. Які стары Бог?[8] Бог же един!
— Едзін, мой хлопча, — спокойно ответила старуха, — але ж нельга яго разбіваць на Хрыста, Каляду ды й Пяруна Вялікага. І ты, і я, і Хрыстос, і Сварог Нябесны, мы ўсе адное – Бог, а ён – гэта мы. Вось твая рука, — Климиха дотронулась до больной руки молодого пана. — Баліць жа табе, а не ёй, праўда? Хаця рука – гэта яшчэ не ўвесь ты, пане. Але яна гэта таксама і ты – частка цябе. Так і ўсе мы – толькі часткі Бога[9].
— Клімаўна, — предостерегающе остановил ее Война, — не приведи господь, нас кто-нибудь услышит. Вы столько сделали для моего рода, но и я не смогу вас защитить, если ксендзы с епископом или дьякон Никон дознаются про ваши речи.