Бео был озадачен. В данный момент получалось, что комнату ему можно было и не сдавать. Но с другой стороны, в это время года обычно было не так много других вариантов заработать. Заказ Сэквелла выполнен, деньги скоро кончатся, и что? До весны надо было чем-то перебиваться. Выходило, что все же правильнее было бы постояльца взять, но ведь – о ужас! — придется делить с ним стол, который именно сегодня ничуть не уступает рождественскому! Этот напористый господин чего доброго еще решит, что подобная роскошь входит в его плату за жилье.
— Видите ли, — начал Бео издалека, — у меня сегодня еще не прибрано. Живу я один. Последний жилец съехал месяца два назад. Я и подумать не мог, что в это время кому-то понадобится угол.
Подождите немного, мистер. К полудню обе комнаты будут готовы. К тому же нужно приготовить обед. Однако хочу предупредить, что я весьма воздержан в еде и постояльцев своих не особенно балую обильными трапезами, ибо сказано: «чревоугодие есть большой грех». Жилье и стол у меня очень скромные, но такая же и плата. В общем, если вас это устраивает, мистер, то к полудню вы можете занять свои комнаты.
— А до полудня? — возмутился незнакомец. — Подумайте, мистер Бауэрмен, мне ведь придется вернуться в деревню, и, возможно, судьба пошлет мне более сговорчивого хозяина? Не думаю, что это в ваших интересах, верно? Я человек не бедный, однако скромность моих запросов вполне совпадает с вашими возможностями. Заповеди господни для меня не пустой звук! Я обещаю быть нетребовательным и щедрым жильцом. А чтобы не бросать слов на ветер, вот вам сразу же три «ангела»[1] предоплаты и пойдемте уже греться!
В другой раз Бео попросту послал бы к черту эдакого назойливого квартиросъемщика, а сейчас его волю словно спеленали. Ведомого к порогу собственного дома Бауэрмена хватило только на то, чтобы стыдливо озирнуться на подталкивающего его в спину гостя, да спросить, верует ли мистер, представившийся Джоном Фишером, в чудеса господни.
— Конечно верую, — ответил новоявленный квартирант, входя вслед за хозяином в крохотную столовую, в центре которой помещался плотно сервированный стол! — Даже не будь я епископом, — добавил он тут же, — мне просто пришлось бы уверовать в эти чудеса.
За явленным божьей милостью для гостя обедом Бео, пытаясь оправдать свое неловкое вранье, поведал о событиях, приведших к появлению в его скромном доме столь пышного стола. Квартирант неожиданно заинтересовался его рассказом о работе у мистера Сэквелла. Более того, когда Бео умолк, епископ Джон непонятно к чему и довольно эмоционально воскликнул: «О, Бауэрмен, вас мне послала сама судьба!»
Слышать подобное из уст священника было довольно странным, поэтому Бауэрмен, знающий о грядущих, неведомо откуда возникших в церкви Христа, безбожных реформах, насторожился:
— Ваше преосвященство, вы …Вы из тех самых?
— Не понимаю, — смутился Фишер.
— Говорят, — осторожно промолвил Бауэрмен, — что какие-то люди сейчас хотят бросить тень на Иисуса. Печатают безбожные книжки. И в них как будто говорится, что даже сам Папа не без греха. А еще говорят, что им за подобное никто не выносит даже порицания.
Епископ медленно откинулся на скрипнувшую под ним спинку стула.
— Не стану спорить, — сдержанно ответил он, — нечто подобное увидело свет.
— Да как же? — едва сдерживаясь, но все еще очень мягко возмутился крепыш Бео. — Неужели подобное может быть позволено?
— Позволено? Кем? — переспросил Фишер.
Бео выпрямился и даже не сразу решился ответить.
— …Папой, — полушепотом произнес он, — и, — ткнув толстым, будто свиная колбаса, пальцем вверх, добавил: — Им, богом! Как, Ваше Преосвященство? Как Он может позволить подобное, если карает всех нас и за более мелкие провинности?
— Он великодушен, — тяжело вздохнул епископ, — а потому дает шанс всем заблудшим и сомневающимся.
— А как же кара Небесная?
— Кара в первую очередь настигает тех, кто способен разделять доброе и недоброе, знает, чем могут грозить ему прегрешения и все равно продолжает творить их.