Скромно осведомившись у служителя Церкви о его планах на покупку недвижимости в районе Кристо, Бауэрмен получил отрицательный ответ и мысленно уже начал строить планы на правильное вложение полученных капиталов, однако ни к чему не обязывающая вечерняя болтовня как-то незаметно перетекла в достаточно щекотливое русло.
Оказалось, что епископ ничего не имел против такой высокой платы за съем жилья, что он и далее согласен был платить так же щедро, однако лишь в том случае, если Бео согласится помочь ему в каком-то деле. Вскоре не искушенный в подобных вещах хозяин дома почувствовал, что вместе со сладко тянущим к земле кошельком он незаметно оказался вовлечен в какую-то нехорошую историю. Намертво сросшийся с «ангелами», Бауэрмен в какой-то момент дал слабину и, ведомый куда-то в туманные дали обаянием своего гостя, он тут же сдуру поклялся на святом писании не разглашать тайн Его Преосвященства Джона Фишера под страхом смерти.
Память отчего-то рисовала полное упрека лицо его деда, три брата которого, являясь помощниками лоллардов, участвовали в известном антикатолическом движении Джона Уиклифа и Уота Талера[2]. Дед был младшим в семье и остался цел только потому, что успел перебежать во двор соседей в тот момент, когда слуги короля воздавали его семье за хулу в адрес Церкви. Солдаты приняли его за простого ротозея, и на глазах тогда еще юного Корвела убили всех его близких родичей. Хорошо хоть дом не сожгли. «Кто знает, — обреченно думал раздираемый тяжкими мыслями Бео, — может быть, всему роду Бауэрменов суждено вляпываться в нехорошие истории из-за церковников?»
Художник и его лекарь приехали около полудня. Ожидая их, Роберт Сэквелл решил даже не посещать воскресную службу в костеле, хотя отец и настаивал на том, чтобы люди видели его отпрыска в храме как можно чаще. В конце концов по милости отца Роб и вынужден был менять свои планы, в коих на первом месте значилась очередная поездка в Эксетер. Никак не шла из его головы рыжеволосая девушка из хлебного магазина. Сэквелл-младший думал о ней и в тот момент, когда в дверь его спальни постучал Клопп.
— Мистер Роберт, — взывал он из коридора, разгоняя грезы хозяина, — мистер Роберт! Вы велели сообщить, когда приедут гости. Их поезд катит с холма, вот-вот перевалят через мост. Думаю, пора выходить.
— Да, — вставая, громко ответил Сэквелл, — я иду! Встретимся у входа.
Видавший многое на своем веку экипаж шумно разворачивался на серой гальке двора, выставляя покатый и поцарапанный ветками бок в сторону хозяина дома. Роба не удивил тот факт, что художник и его спутник пользовались услугами наемного транспорта. Судя по всему, этот бедняга, как и другие рисовальщики, едва сводил концы с концами. Старик Симеон подошел к поезду и, вытащив сложенные в дорожном положении ступеньки, очистил их от застрявшей травы.
Первым вышел доктор. Нужно сказать, что Сэквелл принял бы и его за Готхарта Нитхардта, однако представший перед хозяином имения пассажир коротко кивнул встречающему их Робу и тут же засуетился у двери экипажа, помогая своему известному спутнику спуститься на землю. Предполагаемое пару минут назад жалкое благосостояние прибывшего к нему служителя Гекаты менялось на глазах. Даже лекарь этой известной особы был одет так, что потомок древнего рода почувствовал себя неловко, поскольку его одеяния были далеки от яркой парадности гостей.
— Мистер Сэ-э-эквел, — расплывшись в усталой улыбке, протянул художник и тут же, будто гробовщик, смерил молодого человека оценивающим взглядом, — я уже в предвкушении работы. Прекрасное лицо!
— Для меня огромная честь принять вас, господа, — здороваясь секретным рукопожатием, ответил заготовленной фразой Роб. — Подумать только, великий мастер Готхарт Нитхардт[3] будет гостить у меня!
— О, — морщась на досаждающую ему боль, выдохнул художник, — зовите меня просто Матис. Я уже привык к этому. Кстати, — вспомнил он, — позвольте мне представить моего доктора, мистера Эугена Коломана.
Едва только тот учтиво поклонился, бывший живописец архиепископа Майнцского, ныне Альбрехта Бранденбургского, вдруг просиял:
— Постойте-ка! Да ведь это старина Симеон? Дядюшка!
Пусть по морщинистому лицу старика и нельзя было сказать, что он настолько уж соскучился по племяннику, однако Клопп все же едва заметно улыбался, что случалось с ним крайне редко. Памятуя о ранах, дядюшка лишь слегка прикоснулся к прильнувшему к нему Готхарту и тут же, отступив в сторону, вновь превратился к занудного сухаря-слугу.