Сэквелл повернулся и, раздираемый на части тревожными мыслями, повторно за сегодняшний вечер вошел в подвал. С одной стороны, его продолжало безпокоить присутствие тех, кто укрылся в глубине его хозяйственных помещений, а с другой, попросту убивало это внезапно обрушившееся на дворецкого умиротворение. Казалось, вот, всего несколько мгновений назад он трясся от страха, крался по лестнице к двери в подвал с опаской и тревогой, словно охотничий пес к утиному гнезду, и вдруг все так резко переменилось!
Выглядело это так, будто самого Роба камердинер остерегался даже больше, чем тех, кто пробрался к ним в подпол дома. Похоронное спокойствие Клоппа просто поражало, но удивительное дело: словно заражаясь им, Сэквелл и сам стал успокаиваться. Медленно и последовательно они обошли все ряды бочек и ящиков, сунулись в каждый уголок подземелья, но не нашли и намека на присутствие здесь кого-то постороннего.
— Я же вам говорил, мистер Роберт, — повторял всякий раз камердинер, едва только они освещали очередной темный угол, — видите, и здесь никого.
Он в самом деле был уверен в том, что в подвалах пусто. Но как? Как можно в этом быть уверенным? Роб четко слышал шаги чужаков, их распаленное спешкой дыхание, а запах на лестнице? «Нет, — изводил себя сомнениями Сэквелл, — здесь определенно кто-то был. Ну не растворились же они? Не нырнули в бочки, не зашились, как крысы, в ящики?»
— Этого не может быть, — произнес он вслух и помотал головой.
— Чего не может быть? — участливо поинтересовался камердинер.
— Они были, — не сдавался Роб, — я знаю, были. Я слышал их. Сначала увидел в башне…
Взгляд молодого человека просветлел:
— Башня, Симеон!
— Что «башня»? — переспросил тот.
— Они, чужаки, бежали сверху, от наших гостей!
Роберт ринулся к двери, но Клопп его остановил:
— Мистер Сэквелл, стоит ли? Что, если господа Готхарт и Коломан уже спят?
— Не спят! — рявкнул хозяин дома. — Что вы меня все время путаете? Я сам видел свет наверху и людей. Там было много народу, Клопп. Я видел их силуэты, понимаете?
— Такого не может быть, — вжимал худую шею в плечи камердинер, — откуда тут кому-то взяться?
— Идите за мной!
Сэквелл был полон той решимости, с которой люди бросаются в пропасть, лезут в петлю, идут в свою последнюю битву. Не привыкший к суете, Клопп едва поспевал за ним, хромал где-то позади и что-то стенал о том, что нехорошо будить спящих гостей, и Робу вообще следует быть более рассудительным. Это звучало так, как будто он лично уложил спать Готхарта и Коломана. Еще более несуразным казалось, что Симеон преспокойно допускал мысль о нечистой силе, которая могла сыграть злую шутку с его хозяином.
Подойдя к двери, взбешенный происходящим, хозяин дома не стал миндальничать и просто распахнул ее. Внутри башенки мирно горел свет. На лежанке, лицом вниз располагался обнаженный до пояса Готхарт, а у мольберта с кисточкой в руке стоял его доктор. Судя по всему, появление Сэквелла не было здесь большой неожиданностью: шума на лестнице и в подвале было предостаточно. Странно лишь то, что никто из них не отреагировал на это, не выбежал, слыша голоса, не спросил: нужна ли помощь?
Только сейчас Роберт обратил внимание на то, что спина лежащего недвижимо художника была густо измазана чем-то очень похожим на жир. Рядом с постелью валялись какие-то тряпицы с кровавыми разводами, стояло ведро, пузырьки и банки с лекарствами. Стоит сказать, что смотреть на раны Готхарта, даже слабо различимые под слоем этого «жира», было просто жутко. Кожу на его спине словно порвали в нескольких местах. Чьей-то заботливой рукой она была аккуратно зашита и сейчас проступала сквозь лечебную замазку фиолетово-пунцовыми лоскутами треугольной формы. Если бы не рассказ отца, Сэквелл-младший подумал бы, что кто-то разрядил мушкет в спину мастера Матиса.
— Мистер Сэквелл? — продолжая что-то подправлять на холсте, заинтересованно вскинул брови доктор. — Вы не спите?
Роберт вдруг почувствовал себя полным дураком. Эдакий самодур-эсквайр ворвался ночью в мирный быт своих многоуважаемых гостей, пытаясь вовлечь их в какие-то приземленные, мещанские дела.
— Не сплю, — пытаясь отдышаться от волнения и быстрого подъема по лестнице, ответил он. — Вы …рисуете?