— Нет, — как ни в чем не бывало ответил доктор, — только слегка правлю работу мастера.
— Но ведь мистер Готхарт…
— Ему нужно отдохнуть, — не дал договорить Роберту Коломан, — если не сделать определенную вечернюю процедуру, он попросту не сможет спать от боли.
— А я не знал, что вы тоже умеете рисовать, — изумленно и по-детски непосредственно произнес вероломный хозяин.
— Не рисовать, а писать, мой друг, — не отрываясь от полотна, уточнил доктор, — но моя задача только править портрет, но никоим образом не писать. Я, знаете ли, уже давно живу тем, что правлю и тела, и портреты.
— Идемте, мистер Сэквелл, — вдруг вкрадчиво отозвался из-за двери Симеон, — давайте не будем мешать этим господам.
Роб качнулся было к выходу, но вдруг остановился.
— Идти? Нет! Я пришел сюда спросить и спрошу…
Камердинер умолк и, потупив взгляд, уставился в пол. Было видно, что ни ссориться с хозяином, ни выпячиваться каким-либо образом самому в присутствии гостей ему совсем не хотелось. Неприятная пауза грозила затянуться, но тут на помощь притихшему Симеону пришел доктор.
— Спрашивайте, мистер Роберт, спрашивайте, — отрешенно произнес он, всматриваясь в какое-то место на картине, — не ждите ответа ни от мастера, ни от своего камердинера, на все ваши вопросы буду отвечать только я.
И снова Сэквелл почувствовал себя в дурацком положении. Глупо было задать сейчас вертевшийся в его голове вопрос: «а не слышали ли вы шум на лестнице?» Доктор несомненно ответит: «Слышали, но мастер лежит, ему нельзя вставать, а я не стал выходить потому, что распознал ваш голос».
Спрашивать о том, не появлялись ли здесь посторонние, тоже не имело смысла. Судя по всему, художник лежит в безпамятстве (или умело притворяется, что делает это) уже неведомо сколько, а обстановка и занятие доктора более чем красноречиво свидетельствуют о том, что за последнее время посетителей у них было всего двое и оба они стоят сейчас у двери их комнаты.
— Что же вы молчите? — наконец оторвавшись от холста, стал вытирать тряпицей кисточку Коломан. — Спрашивайте. Уверяю, я расскажу все, что могу.
— Н-но я… — замялся Сэквелл, — наверное, лучше завтра?
Он начал поворачиваться к двери, но доктор вдруг остановил его:
— Нет-нет, не нужно ничего переносить на завтра. Давайте все выясним сегодня. Тем более, что завтра вы едете в Эксетер, и правильнее всего будет решать там общие для нас дела, уже будучи в полной мере посвященным в то, что происходит.
Разве вы не хотите спросить меня о том, не было ли в этот вечер здесь посторонних? Это ведь ваш дом, мистер Сэквелл, почему же вы стесняетесь задавать вопросы?
Мы видели свет вашего фонаря у моста, видели, как безстрашно вы бросились к лестнице, преследуя незваных ночных посетителей. Не смотрите на меня, как на звонаря, проспавшего пасхальную заутреню. Да, вынужден признаться, что здесь бывают люди. И об этом знают и ваш отец, и ваш камердинер. Не знали только вы, мистер Роберт. Как не знали и того, что подвалы этого дома являются центром целой системы подземных ходов и что на нижних ярусах этого подземного лабиринта есть древний храм, в который вы в скором времени будете введены и, наконец, станете одним из нас.
— Но почему? — поочередно переводя взгляд с Коломана на Клоппа, робко спросил Сэквелл. — Отчего именно сейчас? Ни раньше, ни позже. Зачем было держать все это от меня в тайне?
— Не принимайте этого близко к сердцу, Роберт, — снисходительно улыбнулся доктор. — Уж насколько посвящены в глубину нашего движения я и мастер Матис, однако каждому из нас неоднократно случалось почувствовать что-то наподобие того, что сегодня чувствуете вы. Это следует принять как данность.
Во многом благодаря именно такому порядку вещей наше дело имеет столь глубокую защиту. Случайный человек просто не способен пройти далее уровня слухов и домыслов. Даже хорошо подготовленный к тому, чтобы внедриться к нам, максимум чего может достичь, это, что называется, «топтаться у порога».
Должен признаться, что гостеприимством этого дома наши братья пользуются очень давно, но до этого дня мы пока не планировали посвящать вас в наши тайны. Отмалчиваться далее нет смысла. Мы в полной мере оценили вашу энергичность и смелость, мистер Сэквелл, поэтому поняли, что, если скрывать все и далее, пострадает кто-то еще.