— Равла? — не понял Ласт Пранк.
— Кричала, — поправился Шыски, — я баяўся, што яна закрычыць, схапіў, вінаваты, схватил ее и… и мы упали. Яна дыхае, пане, — участливо добавил молодой литвин и тут же отступил назад, ожидая реакции англичанина, но тот вдруг выхватил саблю и повернулся к двери.
— Пане… — прошептал в испуге Казик, но Свод вслепую отмахнулся и хлопнул его по левому предплечью. Это был знак молчать.
— Ти слышаль? — прошептал англичанин. — Лесвица.
Шыски напряг слух, и вдруг ясно стал различать осторожные, крадущиеся шаги. Кто-то поднимался снизу. Через надпольную щель двери слабо задребезжали сполохи приближающегося света. Тяжелая сворка дрогнула и медленно открылась.
На пороге стоял огромный косматый мужик в длинной ночной рубахе. В одной руке он держал светильню, а в другой тонкий, длиной в половину аршина, хлебный нож. Мощное квадратное тело хозяина дома заметно подалось вперед, едва только из тьмы прорисовались силуэты двух незнакомых мужчин. Натянутая, словно тетива, фигура Свода вдруг обмякла. Всего миг назад готовый броситься в драку, Ричи гулко выдохнул и, опустив свое оружие, хрипло произнес:
— Уил! Отец, это я, Ричмонд.
Замерший в дверном проеме великан не поверил. Он осветил непрошеного гостя. Смешанные чувства отобразились на его свирепом и красном от волнения лице.
— Мой сын мертв.
— Верно, отец, так всем и продолжай говорить, — шагнув вперед, улыбнулся Ласт Пранк, и Уил, разглядевший наконец в ночном госте своего отпрыска, едва не упал на колени.
Они обнялись. Тихо и взволнованно что-то шептали друг другу, но Казику все еще было трудно понимать непростую английскую речь. Ему лишь оставалось стоять в сторонке и молча наблюдать за тем, как встретившиеся после долгой разлуки мужчины никак не могли разорвать крепкие объятия.
Однако быстро пришло время опомниться. На полу, распластавшись на сорванной с карниза занавеске, пребывала без сознания Синтия. Отец и сын бросились к ней, подняли на ноги, и та, на удивление быстро придя в себя, испуганно и звонко что-то защебетала.
То и дело поглядывая на Шыского из-за заслоняющих его фигур отца и брата, в какой-то момент она извинилась перед ними и, словно желая, наконец, поближе познакомиться с тем, кто устроил ей сегодня на рынке представление, подошла к Казику.
Став спиной к Уилу и мистеру Рычы, она самым безстыдным образом указала ему тонкими пальчиками на свою красивую девичью грудь, которую Шыски недавно имел честь досконально исследовать.
Теперь становилось понятным, почему Синтия так быстро пришла в себя! Она лишь притворялась, дабы обезоружить ворвавшегося в дом незнакомца. Кто бы рядом с такими сокровищами не потерял бдительность?
«Вой жа ж, якое лоўкае дзеўчаня», — подумал Казик, не в силах оторваться от созерцания э-э-э-… кружевного декольте и пытаясь прогнать воспоминания о недавних сладких минутах. Он густо покраснел, опустил глаза и… тут же получил в левую ланиту такую увесистую оплеуху, что от неожиданности не удержался на ногах и плюхнулся возле кровати.
Профессор богословия Кембриджского университета, капеллан и духовник матери Генриха VII, Маргарет Бофор, епископ Рочестера, Джон Фишер клевал носом, сидя на парковой скамейке у высокого черного клена. В редкие минуты бодрствования он смотрел вверх, на раскидистые ветви спящего дерева и откровенно завидовал ему. «О, мой друг, — думалось прозябающему в ожидании капеллану, — как же здорово, что ты можешь спать стоя. До-о-олго спать, всю зиму. Я же – существо значительно менее развитое, а потому не способен отдыхать так же – замерзну. Само большее, что я могу, это задремать, да и то неглубоко. Видит бог, в конце концов я свалюсь с этой скамейки…»
За те два часа, что Фишер, замерзая, провел под деревом, в голове этого хитроумного политика и глубокого философа родилось превеликое множество и иных глупостей. Он то и дело вставал, чтобы согреться, бегал, прыгал, но как только кровь начинала нормально циркулировать по его телу, Джон снова садился на скамью и уже через мгновение его веки начинали слипаться, и он засыпал до тех пор, пока сырой январский ветерок не вынуждал его снова вскакивать и суетиться. Не мудрено, что в результате сложной цикличности своего времяпровождения капеллан не заметил появления своего друга, вошедшего в аллею.