Когда друзья достаточно удалились от дома Бауэрмена, епископ, косо озираясь назад, заметил:
— Я так понимаю, для тех, кто прикончил Бифа, всё это, что называется, «концы в воду»?
— В огонь, — мрачно поправил его Мор, — в огонь, Джон. Меня просто трясет от осознания того, что где-то рядом происходят поистине чудовищные вещи, и мы с вами, мой друг, едва не очутились в их эпицентре.
— Вы правы, — согласился Фишер. — Признаться, я едва не натворил глупостей, глядя, как этот… плебей собирается сжечь дом Бифа. Нас спасло лишь ваше самообладание.
— Я сам от себя такого не ожидал. — Признался Мор. — Какая-то секунда – и я вдруг ясно понял, что именно здесь происходит. Я испугался! Нет, правда! Ведь те, кто стоит за этим, наверняка захотят узнать, все ли прошло гладко… М-да. Беда, Джон, случилась беда.
— Куда же нам деваться на ночь глядя? До дома далеко... Что, если мы направим стопы свои в деревню и переночуем там, а попутно обмозгуем, что нам дальше делать?
— О чем вы говорите, Джон? — возмутился Мор. — Вы же прекрасно понимаете, что Бео пострадал из-за нас с вами! Мы были крайне беспечны и неосторожны в наших делах. Подумайте, куда Биф мог влезть в ваше отсутствие?
— Боюсь даже предположить, — неуверенно пробормотал епископ, действительно чувствуя свою вину за судьбу Широконогого. — Впрочем, — продолжил он, — кое-какие соображения у меня все же есть.
— Говорите!
— Понимаете, его очень волновало то, что мы с ним делали. Волновало, если не сказать больше. Он так стремился быть полезным, что мне порой приходилось его сдерживать. Боюсь, — с горечью в голосе предположил епископ, — что Биф в мое отсутствие сам решил устроить слежку у дома Сэквелла. Клянусь, Томас, я запретил ему это делать. Думаю, его обнаружили и…
— И это напрямую выводит их на вас, Джон, на меня и, в первую очередь, на нашу цель! — Тревожно заключил Мор. — Зная эту публику, бьюсь об заклад, что они быстро развязали язык Бео.
— А что он, собственно, может знать? — стал оправдываться Фишер. — Только то, что я епископ и что звать меня Джон. Ну следит какой-то Джон, назвавшийся епископом за их домом. И что?
— По-вашему, этого мало? — воскликнул Мор. — В любом случае, для бедняги Бифа это стало смертным приговором. Нам нельзя медлить! Завтра уже будет поздно, а сейчас? Ночь нам в помощь!
Нужно пойти туда. Вдруг мы что-то успеем узнать или увидеть? Должны же они будут спрятать труп Бауэрмена? Мы станем свидетелями! А если принять во внимание подписанные судьей и нотариусом документы? Получив эти бумаги и узнав место захоронения Бифа, мне будет что предъявить Тайному Совету и самому королю в доказательство преступлений этих заговорщиков. Да-да! Налицо, Джон, явные признаки заговора!
Томас оценивающе глянул на спутника.
— Что-то вы сникли, Джон. Выше нос! Не выбрасывать же нам то, что мы несем с собой? Примем согревающего, думаю, это нас взбодрит!..
Ночь опускалась холодная, мрачная и густая. Она стекала на притихшие окрестности, как темная, непроглядная смола. В густом лесу, приютившем Фишера и Мора приходилось двигаться на ощупь.
Епископ Джон хорошо знал направление и вел своего друга неторопливо и молча, то и дело озираясь, ожидая рассмотреть далекое зарево пожара, но небо в направлении дома Бауэрмена попрежнему было темным. Кто знает, возможно отблески пламени просто были не в силах пробиться через плотную стену старого сырого леса…
Дорога, ведущая к усадьбе Сэквелла, возникла из стесненного деревьями пространства внезапно. Мор не удержался и с облегчением вдохнул полной грудью, едва только они выбрались на отвердевший от мороза гравий. Нужно признаться, что черный, душный лес действовал на него угнетающе.
— Дом мистера Роберта во-он там, — указал Фишер на слабый, мерцающий вдали огонек, — это светится башенка, о которой я вам говорил.
— А вы не ошиблись? — продолжая упиваться открытым пространством, тихо спросил Мор. — Я слышу, как сразу в нескольких местах поблизости лают собаки…
— Поверьте, Томас, эту дорогу я знаю хорошо, хотя, должен признаться, вышли мы значительно левее, чем я планировал.
— А у Сэквелла есть собаки?
— То-то и оно, что нет, — заметил епископ, — будь оно иначе, эти несчастные животные просто захлебнулись бы лаем, особенно ночью.