— Это экстремисты, такие у всех бывают, — встав со стула и распрямившись, убежденно сказала Ирина.
— Вот что, милочка, — Петров навис над девушкой скалой, — соизвольте передать своим хозяевам, — девушка, глядя Петрову в глаза, попыталась еще шире расправить плечи, и почти крикнула: «У меня нет хозяев!»
— Замолчите! — проорал в ответ Петров. Сейчас речь идет не о вашем человеческом достоинстве и прочих понтах, вы же это в состоянии понять! Передайте им, что если произойдет еще хоть одно убийство, похищение или нападение, я пойду на крайние меры. Сейчас я вполне могу себе это позволить.
Ирина на секунду задумалась и попросила довольно спокойным голосом: «Отдайте мне мой телефон».
Петров вытащил из кармана трубку и сунул в руки девушке.
А у тебя, братец, слабость к чужим мобильникам, только я это успел подумать, как громовержец Петров повернулся ко мне и прорычал:
— А что ты, Траутман, скажи мне, что собираешься сейчас предпринять? У тебя есть план?
Как ни странно, но план у меня был. Я встал со стула, взял Петрова за локоток, отвел подальше от Ирины, которая что-то выясняла по телефону, и изложил свою идею.
Петров задумчиво почесал подбородок, пробормотал что-то похожее на «вот видишь, можешь, если петух клюнет», — и покинул лабораторию.
Ирина вскоре закончила телефонную беседу и подошла ко мне.
— Ты представляешь, какие крайние меры он имел в виду? — поинтересовался я.
— Уже представляю, — мрачно сказала Ирина. — Боюсь, что тайна секвенций очень скоро выйдет за пределы нашей небольшой, почти родственной компании. В результате всё изменится очень сильно.
Я сел в кресло, вытащил себе сигарету из пачки и жестом предложил Ирине. Она отрицательно мотнула головой, я закурил и начал ждать. Я догадывался, что должно было произойти в самое ближайшее время.
Я не знал, каким именно образом будет реализован мой план, но артистические возможности моих старших партнеров не вызвали у меня ни малейших сомнений. Поэтому, когда в помещение вошли сначала Роберт Карлович, а потом Петров, я был уверен, что мне достаточно будет лишь чуть-чуть им подыграть. Основное старые джентльмены сделают сами.
Так оно и получилось. Джентльмены приблизились к нам с Ириной. Мы в это время без особого удовольствия допивали холодный кофе, который я так ловко уберег от последствий скверной координации Роберта Карловича.
Петров обратился ко мне, голос его выражал печаль:
— Траутман, должен сказать, нас расстроила твоя просьба. Но я всегда стараюсь выполнять, что обещал. Сейчас ты принесешь обещание и никогда не сможешь участвовать в секвенциях всеобщего безразличия. Ты готов, не передумал?
— Не то слово, что готов, — ответствовал я, — а прямо-таки стремлюсь и вожделею.
Ирина вскочила со своего кресла, присела у моих ног и, взяв меня за руку, умоляюще попросила:
— Андрей, не делай этого, пожалуйста!
— Не делать чего? — удивился я. — Не обезопасить себя от принятия участия в вашем милом ритуале в качестве жертвы? Кажется, я уже высказывался по этому вопросу.
Я высвободил свою руку и кивнул Петрову:
— Можем идти.
Когда мы уже почти подошли к выходу из лаборатории, Петров обернулся к Ирине и предложил:
— Не желаете соприсутствовать, мадемуазель?
Мадемуазели не оставалось ничего, как последовать за нами.
Принесение нерушимого обещания не слишком отличалось от того, что я проделывал у Петрова. Правда, обошлось без полиграфа, и не понадобился стул. Обещаний оказалось не два, а одно. Но оно включало описания обеих секвенций заморозки — трёх и трёхсотлетней. Как только я подтвердил обещание кровью, почувствовался грэйс. Аромат, что не удивительно, был очень силен. Наверное, из-за того, что предмет обещания не вызывал у меня ни малейших сомнений, как только я дочитал клятву до конца, произошел ароматический взрыв. Нот было ровно четыре, как и положено. Я взглянул на Ирину. Она побледнела, закусив губу, на глазах выступили слезы.
О чем, интересно, она плачет, вдруг подумал я, о том, что жертвенный агнец оказался бесчувственным бараном, или жалеет безвременно погибшие монады?
— А теперь уходите! — прорычал Петров, обернувшись к Ирине. — Уходите и расскажите всем, что шкура Траутмана вам теперь так же неинтересна, как шкура любого другого граспера. И не забудьте, что я вам сказал о крайних мерах. Еще один инцидент, и секвенции сделаются главной темой интернета и газет.
Я с сожалением подумал, что больше никогда не увижусь с Ириной. Как выяснилось очень скоро, я ошибался.