По словам Полин Майер, британским политическим лидерам казалось, что американцы хотят "прыгнуть не в будущее, а назад, к королевскому абсолютизму". Иными словами, автономия управления, которой добивались колонии путем утверждения королевской прерогативы, в глазах британцев серьезно подорвала бы ту же самую, с таким трудом завоеванную автономию, которой добивалась Палата общин. С одной стороны Атлантики, американцы представляли себя более английскими по своей политике и идеологическим принципам, чем сами англичане. С другой стороны, англичане считали колонистов в лучшем случае просто безмозглыми простолюдинами, а в худшем - неотесанными негодяями. В таких условиях американцы настаивали на своих английских правах, как ни парадоксально, но это неумолимо вытесняло их из той самой страны, в которой эти права были созданы.
Англичане, в свою очередь, неправильно поняли американцев. С одной стороны, они переоценили численность лоялистской общины в колониях. На самом деле в колониях было немало тех, кто горячо поддерживал имперскую политику и тесно отождествлял себя с метрополией. Хотя в их ряды входили те, кто занимал государственные должности или имел личные связи с людьми, проживавшими в Великобритании, другие колонисты настолько сильно идентифицировали себя со статусом англичан в соответствии с неписаной конституцией, что не могли себе представить, как они откажутся от верности самому совершенному правительству, когда-либо созданному человеком. Такая идентичность сильно укрепилась во время франко-индийской войны, которая завершилась победой, взаимно отмеченной англичанами и американцами при подписании Парижского договора в 1763 году. С момента заключения мира до начала революционных событий в Массачусетсе прошло всего двенадцать лет, и некоторые американцы просто не смогли за столь короткий срок изменить свою идентичность, подданство и дальнейшую судьбу.
Однако численность лоялистской общины была не столь велика и не столь влиятельна, как предполагали британские чиновники. Большая часть информации о состоянии колониальной политики поступала от лоялистов, служивших правительству, и эти лоялисты оказались между молотом (необходимостью объяснять своему начальству в Лондоне, почему они не справляются с поддержанием общественного порядка) и наковальней (не менее насущной необходимостью уговаривать американцев принять политику, которая, по мнению колонистов, была несправедливой и деспотичной). Проще всего было договориться между этими двумя императивами: с одной стороны, охарактеризовать непокорных колонистов как толпу без принципов, а с другой - слабо применять силу, но такой путь в долгосрочной перспективе мог привести лишь к еще более неприемлемому сочетанию более жесткой политики Лондона и растущего презрения колониальных властей к сути и принципам имперской политики.
Континентальный конгресс часто называют неудачником, институтом, который был фатально проклят, внутри - правилами и процедурами, препятствовавшими возможности решительных действий, а снаружи - практически полным отсутствием полномочий по обеспечению исполнения принятых им законов139. Однако большая часть этой критики предполагает, что делегаты и штаты, назначившие или избравшие их, стремились к созданию центрального государства, способного определять национальную политику, отвечающую коллективным потребностям, и обладающего полномочиями принуждать к ее выполнению всю страну. Это предположение становилось все более обоснованным в годы после капитуляции британской армии в Йорктауне в 1781 году и ратификации мирного договора в 1783 году. Однако она несостоятельна в первые годы работы Континентального конгресса, когда делегаты и штаты обсуждали, как реагировать на политику Великобритании, нарушавшую права колонистов, и, после того как эти меры не дали результата, как побудить своих соотечественников поддержать войну за независимость и принять в ней участие.
Важнейшей задачей в этот ранний период было достижение и поддержание консенсуса и единства внутри колоний. Консенсус в отношении принудительного осуществления государственной власти был возможен только на уровне штатов по нескольким причинам. Во-первых, колонисты привыкли к тому, что государственные полномочия осуществляются колониальными правительствами, и поэтому не боялись и не возмущались навязыванием политики со стороны соответствующих ассамблей. Во-вторых, поскольку колонии уже давно существовали как политические сообщества, колонисты во многом определяли свою социальную и политическую идентичность на основе членства в них. Наконец, каждая из колоний имела свои отношения с имперской Британией, которые по-разному формировали их институты и накладывали отпечаток на формирование того, что колонисты считали своими правами как англичане. Например, когда Массачусетс в 1775 г. порвал с короной, он мог легко и естественно заявить о суверенных отношениях со своим народом, не рассчитывая на одобрение или даже пассивное согласие других колоний. Континентальный конгресс на своем первом заседании в 1774 г. не имел такой возможности. Более того, вероятно, новые штаты были не в состоянии передать Континентальному конгрессу те элементы, на которых основывался их собственный суверенитет. В любом случае, вопрос был спорным, поскольку никто из политической элиты новых штатов не желал подчинять свое правительство Континентальному конгрессу.