Мы неспешно прогуливались по верхней палубе. Могли себе позволить, ибо никого из третьего класса туда не допускали. Священник, отец Николай, оказался человеком степенным, пожилым, и, как мне поначалу показалось, несколько стеснительным и молчаливым. Зато ботаник болтал без умолку, взахлеб рассказывая о стеблелисте, толстолистной звезчатке, васильковой серпухе и прочих редких растениях.
— Ах, если б вы только видели, как цветет серпуха! Мне вот, господа мои, довелось! Такие великолепные розовые цветы, совсем как у астры…
Звали любителя природы Артемий Филиппович, и преподавал он в младших и средних классах. Верно, потому и был таким экзальтированным, пребывая в полной уверенности, что все, что он говорит — весьма увлекательно, познавательно и полезно. Впрочем, это так и было… Только не полдня подряд!
К вечеру, однако же, наш говорливый друг заметно утомился, к тому же и он, как и отец Николай, был, увы, далеко не молод.
— Пойду, пожалуй, посплю, — пригладив растрепавшуюся на ветру бородку, Артемий Филиппович вежливо приподнял шляпу. — Да и вам, господа, посоветовал бы лечь сегодня пораньше. В Благовещенск приходим рано, в семь утра!
— В шесть сорок пять, если точнее, — благодушно поправил отец Николай. — Да-да, именно так — минута в минуту. По хворостовским пароходам можно часы проверять! Что и говорить, тезка, Николай Иванович держит марку.
— Вы знакомы с господином Хворостовым, святой отец? — пожелав ботанику спокойно ночи, я повернул голову.
— Ну, конечно, — пожал плечами священник. — Я лично освящал почти каждый его пароход. В том числе и этот вот — «Монте-Карло». А еще — «Ниццу», «Канны», «Антиб».
Я улыбнулся:
— В общем, весь Côte d’Azur!
— Да-да, Лазурный берег… Детская мечта Николая! Мы ведь с ним из одного села, Никольского. Я правда, постарше… А Николай Иваныч… Он молодец, он сам себя сделал. Как говорят американцы — селф-мейд-мэн.
А священник-то знает языки…и имеет хороших знакомых… Вот вам и простой сельский батюшка!
— Как у вас в селе, староверов много? — словно бы невзначай поинтересовался я.
— Да, раскольники есть, — отец Николай помрачнел. — Их по всей тайге много. Однако же, и среди них встречаются нормальные люди. Скажем — поповцы, кержаки… Из них почти все наше амурское купечество! Упертые, деловые… и слово свое держат крепко.
Склонив голову, священник искоса посмотрел на меня. Серые глаза его, внимательные и живые, загорелись хитринкой:
— Понимаю, мне, как представителю церкви, раскольников хвалить не стоит… Но, что есть, то есть. Хозяева они рачительные. И себя блюдут — не пьют, не курят. Правда, отрицают светские книги, журналы, театр… Вы только представьте себе — театр обозвать бесовщиной! Да сами они… А те, кто в скитах — федосеевцы, филипповцы и прочие беспоповцы — это вообще изуверы! Поверьте, Александр Андреевич, я знаю, что говорю! Вот где самая настоящая бесовщина — не в театрах, а в их поганых скитах! Сидят там, себе на уме. Весь мир ненавидят, людей смущают. Пароходы, говорят — от дьявола! Дым-то из трубы идет… И кто на пароход сядет — тот опоганится и душу свою погубит на веки веков! И это никакие не шутки. Еще слухи паскудные распускают. Мол, кто в мирскую жизнь сбежит — перед Богом ответит! И ответит страшно! Всех таких — на правеж. Слово-то какое удумали — на правеж! Ну, истинное средневековье, Господи, прости.
Священник истово перекрестился.
— Согласен с вами, отче! Все это просто какая-то жуть, отче! В просвещеннейшем-то девятнадцатом веке! Да что там говорить. Вот, послушайте-ка…
Не удержавшись, я кратко рассказал отцу Николаю о недавних взрывах.
— Думаете, раскольники? — внимательно посмотрев на меня, переспросил священник. — А ведь очень может быть! Динамит, правда, для них тоже от дьявола. Но, вполне могли кого-то нанять. Напугать людей, удержать их в тайге, вдали от города и знаний — им прямая выгода! Кстати, здесь, на пароходе, очень много кержаков… и всех прочих. На ярмарку едут! Все же не дураки — лучше уж пароходом, чем на лодочках да пешком. Кстати, не знаете, что нынче дают в театре? Все тот же «Ревизор»?
— Говорят, «Бесприданницу».
— «Бесприданница»? — живо переспросил отец Николай. — Это кажется, господина Островского пьеса?
— Да, да, именно его.
— Что же… Бог даст, посмотрю с удовольствием! Что вы так удивились, Александр Андреевич? Искусство — оно вере не помеха! Если, правда, вера — искренняя, от души.
Мы заболтались дотемна, и разошлись, лишь когда на небо высыпали звезды, а над капитанским мостиком повисла огромная медно-золотая луна. Мерно работала паровая машина. Лопасти гребных колес уверено молотили воду. «Монте-Карло» шел вперед на малом ходу, ориентируясь по огням бакенов и створным знакам, подсвеченными керосиновыми фонарями.