Газетчик из Иркутска? Ну-ну… Интересно, и зачем ему понадобилась эта редакция? Скорее всего, просто сбрасывал «хвост». Меня, то есть. Да! Так оно и есть. А, впрочем, черт с ним… Дела надо делать — плотников искать, сговариваться.
Немного отдохнув в «Савое», я там же и пообедал, после чего нанес визит господину Морозову, коммерции советнику, сведущему во всех городских делах. Прямо так, без всяких предупреждений, и заявился в его двухэтажный, каменный особняк с ампирными львами у подъезда! Мне было простительно — все-таки только что из тайги.
Надо сказать, Павел Игнатьевич не разочаровал…
— А, Александр Андреич! Ну, заходи, заходи. Как там, в форте? Давай-ка, отобедай с нами! Уже? Ну-у… Плотники? С плотниками я тебе помогу. Нескольких артельных лично знаю! Сейчас, напишу записки… Тебе зачем плотники-то? Крепость ставить задумал? Ах, пилораму… и дебаркадер еще… Хорошее дело! Вот… Обратишься… Не за что! Что-что? Ах, Елизавета Петровна… Так в особняке должна бы сегодня быть. В каком — ты знаешь…
— Мокий Парменыч, честь имею кланяться!
— А! Василий Данилыч! Откуда?
— С пристани.
— Встречали кого-нибудь?
— Встречал, да не встретил. Я вчера от Сергея Сергеича Паратова телеграмму получил. Я у него пароход покупаю.
— Не «Ниццу» ли, Василий Данилыч?
— Да, «Ниццу». А что?
— Резво бегает, сильный пароход.
Вот тут я едва не расхохотался. Помнится, в исходнике пароход назывался «Ласточкой». А вот тут… Теперь ясно, кто был спонсором спектакля!
Всех, участвующих в действии — Вожеватого, Кнурова и Гаврилу — играли совсем молодые актеры, и играли — от души!
Нет, было здОрово! Я держал в своей руке хрупкую ладонь Лизаветы и чувствовал себя влюбленным мальчишкой. Хотелось петь, плясать и творить разные безумства. А еще…
— Как славно играют! — наклонившись, шепнула мне на ухо Елизавета Петровна. — И пьеса — славная! Нет, право же, славная.
От запаха ее духов меня бросило в жар.
— Да, славная, — согласился я. — Однако же, грустная.
— Ну, если разобраться, так и «Ревизор» не очень веселый!
— «Ревизор»? Хм…
— Тсс! Тихо, Александр Андреич! На нас уже оглядываются… Мешаем смотреть!
После спектакля я взял извозчика и проводил Лизавету до самого дома — уютного двухэтажного особняка, расположенного на Губернской улице. Прощаясь, поцеловал ручку… снедаемый несбыточными надеждами, как гимназист…
Впрочем, почему несбыточными? Если бы вдруг…
— Мохнатый шмель… на душистый хмель… — вспомнив фильм, вполголоса напел я.
Лизавета вскинула брови:
— Что это вы такое спели? Вот, прямо сейчас.
— Так… привязалась песенка…
— Скорей, романс… И довольно милый! Ах, Александр… Андреевич… как же хорошо, что мы с вами встретились! Я… я не только это вечер имею в виду…
Эх, был бы на дворе двадцать первый век! Все бы сладилось куда как проще и быстрее. Здесь же… Здесь же торопиться было нельзя! Отношения должны были развиваться неспешно, словно бы сами по себе. Иначе не принято. Торопливость в столь деликатных делах — прямое оскорбление. Так что — неторопливо, неспешно…
Правда, во время этой неспешности Лизу вполне могли выдать замуж! Барышень в эти времена особо не спрашивали, брак — дело родительское…
— Вы что загрустили, Александр Андреевич? Только что напевали… и вот…
— Боюсь, что долго вас не увижу, — честно признался я.
Барышня негромко расхохоталась:
— Почему же долго? Кажется, до вашего прииска теперь регулярное пароходное сообщение, нет?
— Да. Регулярное…
— Так приезжайте хоть каждую неделю! Обязательно увидимся и куда-нибудь сходим. Вот, скоро в женской гимназии открывается ярмарка ученических рукоделий. А в пансионе фрау Эльзы фон Оффенбах — фотографическая выставка! Представляете?
— Да уж! — рассмеялся я. — Фотографическую выставку никак нельзя пропустить! Сходим?
— Конечно же! И с большим удовольствием.
Я снова поцеловал ручку. И придержал нежную девичью ладонь, быть может, чуть дольше, чем требовали приличия…
Длинные ресницы Лизы трепетно дрогнули…
— Ну… все же — пора! Вон уже и свет в окнах зажгли… Ждут!
— Я тоже будут ждать, — прошептал я. — Нашей следующей встречи…
— И я… До свидания, Александр Андреевич! Au revoir.
На следующий день я успел повидаться с Пелагеей, передав ей поклоны от всех наших, и сговориться с артелью плотников. После чего со спокойным сердцем сел на пароход. На этот раз это была белоснежная заднеколесная «Ницца». Которую, к слову, как раз и рекламировали в слегка переделанной пьесе!