— Не убивать! — крикнул я, перекрывая грохот. — Только обезвредить!
Но в такой свалке приказы выполняются плохо. Ружья грохнули с обеих сторон — староверы палили из своих шомполов, и дробь, хоть и неточная, визжала вокруг, сбивая сучья. Мои парни держали строй, но отступали — нас было слишком мало для открытого боя. Да и преимущество у хозяев было одно бесспорное — умирать они не боялись.
Я увидел, как Базиль сбил с ног одного из нападающих одним ударом — кулаком в челюсть. Мужик рухнул как подкошенный. Другой старовер, с топором, замахнулся на здоровяка, но налетел на Ивана: эвенк, неслышно выскользнув из-за дерева, подсек его палкой под колени, и топор ушёл в землю.
— К столбу! — крикнул Базиль. — Прикрывайте!
Я рванул к Пелагее. Девушка висела на верёвках, полуживая от страха. Я начал перерезать путы — верёвка была толстая, пропитанная смолой, нож скользил.
— Сзади! — крикнула она.
Я обернулся — на меня бежал высокий старовер с огромным, как у мясника, ножом. Увернуться было некуда. Я вскинул револьвер, но выстрелить не успел — в грудь мужику врезалась пуля, и он рухнул в двух шагах, залив траву кровью.
Я глянул в сторону выстрела. Кондратий стоял на одном колене, в руках его дымилась винтовка. Горбун усмехнулся, перезаряжая:
— Почин, Александр Андреич!
Я кивнул и рванул последнюю верёвку. Пелагея упала в мои руки — лёгкая, как перышко, вся дрожащая.
— Живы! — выдохнула она. — Вы живы…
— И вы тоже, барышня, — я перехватил её поудобнее, прижимая к себе. — Теперь — быстро уходим!
В этот момент поляна содрогнулась от нового грохота. Я обернулся — двое староверов, охваченные паникой, барахтались у ящика с динамитом. Они не знали, что делают. Один дергал провода, второй пытался вытащить шашки. Им кричали — «Оставь! Не трожь!», но было поздно.
Раздался звук — не взрыв даже, а хлопок, будто лопнул огромный воздушный шар. А следом — огонь, песок, глина, куски досок и брёвен взметнулись в небо. Молельня, стоящая в двадцати шагах от ящика, сложилась как карточный домик — сначала осела крыша, потом рухнули стены. Грохот был такой, что заложило уши.
Меня накрыло горячей волной, сбило с ног. Пелагея вылетела из моих рук, я кубарем покатился по траве, ударяясь о корни, о камни. В голове зазвенело. В ушах — ватный гул. Я лежал на спине, глядя, как в небе кружатся обгоревшие щепки, и не мог пошевелиться.
Чья-то сильная рука схватила меня за ворот и рванула в сторону.
— Господин! Живы?
Я закашлялся, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом. Передо мной стоял Кондратий — весь в саже, брови опалены, дымятся, но глаза живые.
— Я… я в порядке, — выдавил я. — Пелагея…
— Там Илья Фомич уже, — кивнул он. — Подхватил. Лежит, дышит.
Я перевел взгляд на поляну. Картина была страшная. Скита больше не существовало — только груда обугленных брёвен. Кострища разметало, земля почернела. Несколько изб завалились, другие стояли кособоко, без окон, без дверей. В воздухе стоял смрад — гарь, жжёное дерево, порох и что-то ещё, сладковато-едкое, словно горелое мясо.
Староверы, кто был жив, лежали ничком, прикрывая головы руками. Кто-то стонал, кто-то молился. Двое или трое — те, что стояли ближе всего к молельне — не шевелились.
— Господи, — выдохнул я.
Базиль подбежал, тяжело дыша, с окровавленной повязкой на голове:
— Наши все целы. У двоих контузия. У Рино — рука, но пустяк. Все живы.
— Отлично. А староверы?
— Есть убитые. Трое, кажется. Раненых — много. Но большинство — просто в шоке. Оглушило их.
Я поднялся, пошатываясь, и огляделся. Кондратий и Иван уже собирали оружие, связывали тех, кто ещё мог сопротивляться. Нефедов стоял над поверженным мужиком с топором — тот хрипел, но был жив.
— А где Пистимея? — вдруг спросил я.
Все замерли. Старица исчезла.
— Искать! — скомандовал я.
Но искать долго не пришлось.
Кондратий подошёл к нам, таща за собой сухую чёрную фигуру — он держал старицу за капюшон рясы, как нашкодившего котёнка. Пистимея пыталась вырваться, шипела, плевалась, но горбун держал её крепко.
— Ах ты, гадина! — рычал он, встряхивая её, как тряпичную куклу. — Бежать вздумала? Через огород, к ручью! Как крыса! — он повернулся ко мне. — Я ж знал, Александр Андреич! За версту чую таких! Они всегда бегут, когда их дело рушится! Прямо как в каторге — начальство первым сбегает, а мужики — отвечай!
Старица зыркнула на меня воспалёнными глазами: