— Погода хмурится, — сказал Базиль, оглядывая небо. — К вечеру дождь будет.
— Дойдём до привала — разберёмся, — ответил я.
Пелагея шла рядом со мной, иногда отставая на шаг, чтобы разглядеть какое-нибудь дерево или мшистую кочку. Она впитывала тайгу, как губка, и я заметил, что она не боится — скорее, любопытствует.
— Вы здесь впервые? — спросил я.
— Нет, — она покачала головой. — Я бывала в этих местах, когда жила в скиту. Только тогда я шла с другими, и мы не замечали красоты. А теперь… — она огляделась. — Теперь я вижу.
— Что вы видите?
— Жизнь, — просто ответила она. — Тайга — она живая. Дышит. И она не злая, она просто такая, какая есть. Будь у меня чуть больше времени, я бы обязательно пофотографировала всю эту красоту. Представляете, какие бы красивые фотокарточки получились бы? Можно вместо открыток дарить.
Я промолчал. В её словах была своя правда.
К полудню мы вышли к болотистой низине.
Иван поднял руку, останавливая отряд, и присел на корточки, разглядывая землю. Потом подошёл ко мне и тихо сказал:
— Место плохое, хозяин. Трясина. Только кочками идти, и то не всеми. Там, — он указал на середину болота, — в прошлом году охотник утонул. Хороший охотник, опытный. А ушёл — как не было. Старуха нас в плохое место заводит.
Я повернулся к Пистимее. Старица стояла с каменным лицом, глядя в болото.
— Матушка, — сказал я. — Это ваш путь?
— Мой, — коротко ответила она. — Я знаю дорогу. Я здесь ходила много раз.
Я пристально пригляделся к старухе. Доверять ей опасно.
— Я веду вас к скиту, — она усмехнулась. — Хотите улики — идите за мной. Не доверяете? Помните — я иду первая.
Она шагнула на первую кочку, и мы двинули за ней.
Болото оказалось хуже, чем я предполагал. Трясина хлюпала под ногами, из-под мха сочилась чёрная, холодная вода. Кочки были скользкими, идти по ним было трудно, а ноги то и дело проваливались в жижу по щиколотку.
Иван шёл позади меня, внимательно глядя под ноги и время от времени хмурясь. Он явно был недоволен маршрутом, но молчал.
— Слева глубже, — вдруг сказал он, указывая на тёмное пятно воды меж двух кочек. — Не ходите туда.
— Знаю, — буркнула старица, не оборачиваясь, хотя обращался Иван вовсе не к ней. — Я здесь ходила не раз уже.
Эвенк злобно фыркнул, но ничего не сказал в ответ.
Пелагея шла за мной, осторожно переступая с кочки на кочку. Я слышал её сбивчивое дыхание и видел, как она напряжена. Но она не жаловалась и не просила остановиться.
— Сюда, — вдруг сказала Пистимея, сворачивая в сторону, где болото казалось особенно тёмным и глубоким.
Я на секунду заколебался.
— Матушка, это точно безопасно?
— Не доверяешь мне? — она обернулась, в глазах её блеснула насмешка. — Я ведь первая иду, помни. Или боишься?
— Не боюсь, но…
— Скит специально в таком месте обустроили — чтобы такие, как вы туда не ходили, — буркнула старуха.
Она шагнула вперёд, наступая на зелёный мох, который выглядел твёрдым. Я сделал шаг следом — и в тот же миг понял, что нога проваливается.
Еще шаг — больше по инерции, чтобы не упасть, — и нога еще больше утонула в зеленой мякоти.
— Твою мать! — не сдержался я. — Всем стоять!
Вторая попытка — я с трудом вырвал ногу из жижи. И вновь наступил, чтобы сдержать равновесие.
Трясина быстро засосала меня по колено, потом по бедро. Я попытался оттолкнуться руками, но под ними не было ничего, кроме мокрой, скользкой жижи.
Старуха вдруг схватила меня за рукав и со злобным хохотом потянула глубже в болото.не ожидая такого поворота.
Старуха заверещала, вцепилась меня в мертвой хваткой.
— Антихрист! — завыла она и потянула сильнее в болото.
— Пистемея! — выдохнул я, теряя равновесие и падая.
— Я сзади! — крикнул Базиль. — Александр Андреич, держитесь!
Я оттолкнул Пистемею, рванул, ухватился за корень, торчащий из воды, и начал вытягивать себя. Это было невероятно тяжело — жижа не отпускала, тянула вниз, будто якорь. Но я упёрся ногой во что-то твёрдое, подтянулся, и — вылез. Вовремя подал руку Базиль.
— Вот ведь ведьма! — рявкнул Иван. — Завела! Чуть не погубила'
Я стоял на коленях, грязный, мокрый по грудь, тяжело дыша.
А Пистимея тонула.
Она провалилась глубже меня — шла на дно, без крика, в жутком скорбном молчании. Только голова мелькнула над водой, и в глазах её было что-то странное — не ужас, не мольба, а торжество, будто она наконец достигла того, чего хотела.