— Ну да, — кивнул я раздраженно. — И Огнев, он был для вас тем, кто дал эту силу?
— Он обещал, — голос её дрогнул. — Он приходил в скиты, привозил нам иконы, книги, свечи… а потом динамит. Он говорил, что мы — избранные, что Господь через него даёт нам оружие для борьбы. Мы верили ему. Мы так хотели верить…
— А теперь?
Она подняла голову, и в тусклом свете печи я увидел её глаза — усталые, влажные.
— Теперь я не знаю. Ты говоришь, что он предал нас. Может быть, ты прав. Но если это так… — она сглотнула, — значит, мы всё это время служили не Богу, а человеку. Значит, мы — не воины веры, а просто… инструмент.
— Вы тоже человек, матушка, — тихо сказал я. — Вы ошиблись. Вы поверили в ложь. Это бывает с каждым.
— С каждым? — она горько усмехнулась. — Ты не знаешь, что такое верить всю жизнь, а потом узнать, что твоя вера — ложь. Что все твои поступки, все молитвы, все жертвы — не ради Господа, а ради жадного купца, который использовал тебя как топливо для своей печи.
— Я знаю, что такое предательство, — сказал я. — Я тоже терял веру. Не в Бога — в людей. И я знаю, как тяжело это пережить.
Она долго смотрела на меня. Потом, неожиданно, голос её стал мягче:
— Ты странный, Антихрист. Ты не похож на тех, кого я знаю. Те — лгут, крадут, убивают. А ты… ты меня спас. Ты мог бы оставить меня в болоте. Никто бы не узнал. Ты бы сказал, что я сама утонула, и все бы поверили.
— Я не ищу лёгких путей, матушка, — я улыбнулся. — И я не хочу, чтобы ваша смерть была на моей совести. Даже если вы пытались меня убить.
— Я пыталась, — кивнула она. — И я не раскаиваюсь в этом. Я сделала то, что считала правильным. Но теперь… теперь я не знаю, что правильно.
— Тогда давайте искать правду вместе, — сказал я. — Вы покажете нам дорогу к Скиту. Мы найдём динамит, документы, связь с Огневым. Вы поможете нам — и я обещаю: вас не отправят на каторгу. Вы сможете жить в форте, под надзором, но свободной. И, может быть, вы найдёте новый смысл.
Она подняла на меня глаза. В них больше не было злобы. Только усталость и — кажется — надежда.
— Ты действительно веришь, что я могу измениться?
— Я верю, что человек может измениться, если захочет, — сказал я. — А вы захотели, матушка. Я это вижу.
Она молчала. Потом, чуть слышно, почти шёпотом, сказала:
— Я начала сомневаться в Огневе задолго до вашего прихода. Ещё когда он привёз в скит первые ящики… я спросила его: «Господин Огнев, а не грех ли использовать взрывчатку для убийства?» Он рассмеялся. Сказал, что мы — воины, а воины не задают таких вопросов. И я промолчала. Я боялась. Я боялась, что если я скажу правду — он лишит нас защиты. Оставит нас без оружия, без денег. И мы пропадём.
— Вы боялись за людей, — понял я. — Это не трусость. Это любовь.
— Любовь? — она усмехнулась. — Какая любовь, если я позволила им убивать?
— Вы позволили, потому что не знали иного выхода. Но теперь — знаете.
Она опустила голову. И я увидел, как по её щеке скатилась слеза — первая, которую я видел у неё.
— Ты добрый, — прошептала она. — Я таких не встречала. Прости меня, Антихрист… Александр.
Я встал, подошёл к ней и положил руку на плечо.
— Всё хорошо, матушка. Всё будет хорошо.
Она подняла на меня взгляд — без злобы, без страха, с чем-то новым, чего я не видел раньше. Может быть, с надеждой. Может быть, с миром.
— Завтра я отведу вас к Скиту, — сказала она. — Я покажу вам всё, что знаю. И если Господь даст мне силы — я помогу вам остановить Огнева.
— Спасибо, матушка, — сказал я. — Спасибо вам.
Мы замолчали. Тишина в избушке стала густой, как смола. Только дрова потрескивали в печи да ветер гудел за стеной. Я уже почти закрыл глаза, когда дверь резко распахнулась, и в избу влетел Степан.
Лицо его было бледным, глаза широко раскрыты. В руках он держал ружьё — пальцы судорожно сжимали цевьё.
— Что? — я вскочил на ноги. — Что случилось?
— Там кто-то есть, Александр Андреич, — выдохнул он, и голос его дрожал. — В лесу. За избушкой, в сорока шагах. Я слышал — ветки хрустели. Не зверь, нет — зверь так не ходит. Человек. И не один, кажется.
Все, кто не спал, мгновенно поднялись. Митька вскочил с нар, схватившись за ружьё. Базиль выхватил револьвер и двинулся к двери.
— Тихо, — сказал я, поднимая руку. — Всем тихо.
Прислушался. Снаружи — тишина. Только ветер. Но я тоже услышал то, что уловил Степан: в этой тишине был какой-то тонкий, почти неразличимый шум. Шаги. Осторожные, крадущиеся. Кто-то обходил избушку.
— Иван, — тихо сказал я, — ты слышишь?
Эвенк стоял у стены, прижавшись ухом к брёвнам, и его тёмные глаза сузились. Он медленно кивнул.
— Люди, — сказал он одними губами. — Трое. Или четверо. Обходят нас. С двух сторон.