— А вот еще интересно, из-за чего так? Почему собственный скит пожгли? Почему сбежали? Кого-то испугались? Кого?
— Узнаем, — покивал я. — Всенепременно узнаем. Должны же мы этот чертов динамит найти! И все описание сделать!
За деревьями послышались голоса, и к пожарищу вышли наши.
— Там колея, следы… вдоль ручья, — быстро доложил Федор. — Еще — колея от тележных колес! Везли что-то тяжелое.
— Ну вот! — Хватов потер руки. — Сундуки, ящики с динамитными шашками. Пойдем по следам?
— Ну, а куда еще-то? — усмехнувшись, я посмотрел на эвенка. — Иван! А ты что скажешь?
— Вот, — без лишних слов таежник вытащил из кармана окурок!
Точнее, остатки свернутой из газеты самокрутки.
— Китайский табак, — понюхав, сообщил Иван.
— И газета китайская, — Базиль развернул окурок. — Вон, иероглифы… Похоже, свежая! Вон, и бумага еще не пожелтела.
— Дайте-ка сюда! — протянув руку, Пелагея без всякой брезгливости осмотрел окурок. — Ну да, китайская. Я даже вот эти иероглифы знаю! Это «Цзин-Пао», пекинская императорская газета. Она по всему Китаю есть.
— Что же, здесь еще и китайцы были? — начальник охраны зачем-то осмотрелся вокруг. — Хунхузы!
— Вовсе не обязательно хунхузы, — тряхнула головою барышня. — Те же спиртоносы, промысловики… Кто угодно! Границы-то толком нет.
— Ладно, — сказал я. — Пойдемте-ка по следам, глянем… Матушка! Прошу не отставать.
Я все же приглядывал за старицей. Сожженный скит, на мой взгляд, не подействовал на нее никак, лишь заставил о чем-то задуматься. Впрочем, старуха умела скрывать свои чувства. С нами она пошла без всяких вопросов — значит, и правда, была где-то неподалеку тайная молельня, схрон.
Идти стало труднее — хотя болотные мари исчезли, зато появились каменистые овраги и скалы, которые приходилось обходить. Собственно, и следов-то уже было не очень видно, их различал разве что Иван, почему-то становившийся все смурнее и смурнее. Нынче он не насвистывал, не напевал, даже не смолил свой любимой «носогрейкой», лишь хмуро поглядывал вокруг да недобро щурился. Ну, бывает… Настроение у людей вообще меняется часто.
Мы вступили в нагорье, густо поросшее сосняком и кедровым стланником. Тут и сям виднелись белые колокольчики кассиопеи и рододендроны. Правда, здесь они уже отцвели. Еще росло много шикши, так же именуемой водяникой или вороникой — вечнозеленый кустарник из семейства вересковых. Побеги ее, с мелким игловидными листьями, стелись по земле, образуя плотный ковер.
Вообще, горы занимали около шестидесяти процентов региона. На севере, куда сейчас продвигались мы, протянулись хребты Станового нагорья, к востоку переходящие в складчато-глыбовые горы Токинского Становика и Джугдыра. Южнее расположились системы хребтов Чернышёва, Янкан, Тукурингра, Соктахан, Джагды. На востоке — среднегорно-высокогорные хребты Селемджинский, Ям-Алинь с высокой горой Город-Макит, и Туран. На юго-востоке тянулись низкогорья Буреинского хребта и Малого Хингана.
Вот впереди, за деревьями, снова показались скалы и журчащий у их подножья ручей с вкусной холодной водою. Видно было, что раскольники устраивали здесь привал. Примятая трава, обглоданные рыбьи кости, кострище…
Ненадолго остановились и мы. Набрав водицы, запалили костер — еще у Ново-Воронежки Кондратий с Иваном запромыслили тетерева, которого там же и запекли, да наловили в реке рыбы. Вычистили, переложили крапивой да сунули в котомки — с собой. Как раз сейчас на ушицу.
— Красиво как! — искренне восторгалась Пелагея. — Горы такие — синее, сиреневые, розоватые даже! Небо — синее-синее, в облаках… а воздух какой прозрачный! Просто чудо какое-то, а не воздух! И так пахнет хвоей… Я бы сфотографировала, но… Поберегу пластинки! Уж, как-нибудь потом, на обратном пути. Если останется, на что снимать… Ой! Смотрите, кто это?
Чья-то стремительная тень метнулась за деревьями — и тут же пропала.
— Кабарга! — пояснил Кондратий.
Иван же так и не проронил ни слова, даже уселся чуть в стороне ото всех.
Улучив момент, я подошел к нему и присел рядом:
— Здесь что-то не так?
— Все не так, — эвенк дернул шеей. — Нехорошее, недоброе место. Люди говорят, где-то здесь вход в нижний мир. Хэрги Буга, царство мертвых! Там живут души умерших, злые духи и духи болезней. Тут есть пещеры, расщелины… И знаки, нарисованные на скале! Шаманы говорят, их нарисовал сам Харги — злой дух, хозяин нижнего мира. И мы сейчас рядом с ним! Ой, нехорошо. Ой, плохо!
Неожиданно для меня эвенк вдруг истово перекрестился и помянут святого Николая.
— Ты же веришь в господа, Иван! — хмыкнул я. — И боишься каких-то злых духов.
— Да, верю, — тунгус снова перекрестился. — В Господа нашего Иисуса Христа, в святых, в Богородицу… Но верю и в духов тоже! Наши добрые духи — они, как святой Николай, всем помогают. Злые же… Злые же — вредят! Нехорошо! Плохо! Некоторые из наших, я слыхал, поклоняются Харги! Они называют его — Авахи, и приносят жертвы. Есть черные шаманы, да! Здесь — дикий, некрещеный народ. Мокогиры, уиллагиры. монегры… Совсем небольшие роды. Но, все — охотники, воины.