— Пелагея, в пещеру! — крикнул я, толкая девушку к входу.
Она не спорила, просто нырнула в темноту, и я услышал, как ее сапоги застучали по каменным ступеням, уходя вниз. Хорошо. Хотя бы одна голова не в опасности.
Гарпанча выстрелил еще раз, потом еще. Я увидел, как один из староверов — молодой парень с рыжей бородкой — схватился за плечо и упал. Его ружье вылетело из рук и покатилось по мху. Второй старовер, пожилой, с седыми космами, рванул к лесу.
Зосима стоял посреди поляны, как вкопанный. Верит, что Бог ему поможет и убережет от пули? Глупец!
Старик перезарядил свое ружье Монтсторма, руки его — старые, костлявые, с толстыми венами — двигались быстро, привычно, как у человека, который делал это тысячи раз. Отступать он явно не собирался. И сдаваться как видимо тоже.
Я выстрелил снова. Пуля ударила в камень у его ног, и старец дернулся, но не отошел. Лишь посмотрел на меня, злостно, с издевкой, мол видишь, уберегает Всевышний.
— Ты умрешь, Антихрист! — закричал Зосима, вскидывая ружье.
Базиль выстрелил первым.
Пуля ударила старца в плечо. Зосима качнулся, но устоял, и его ружье, уже почти наведенное на меня, дрогнуло — и выстрелило вверх, в кроны кедров. Птицы с криком взмыли из веток.
Базиль выстрелил снова. Пуля попала Зосиме в грудь — чуть левее, туда, где сердце. Старец охнул, выронил ружье, и на его черном балахоне проступило темное пятно. Он сделал шаг вперед, потом второй, потом его ноги подкосились, и он упал лицом в мох.
Вокруг воцарилась тишина.
Староверы, видя, что их предводитель мертв, тут же и разбежались. Те, кто были живы, уже исчезли в лесу, и только двое остались на поляне — убитый молодой парень и сам Зосима.
— Твою мать, — выдохнул Базиль, поднимаясь на ноги. Его лицо было бледным, руки — все еще сжимали винтовку. Он глянул на меня, потом на Зосиму, потом снова на меня.
— Надо было просто ранить… — буркнул я.
— Он хотел убить вас, — ответил Базиль.
Я подошел к Зосиме, присел на корточки. Старец был еще жив — я слышал его хриплое дыхание, видел, как его руки царапают мох, словно он пытался подняться. Кровь текла из его груди, изо рта, смешиваясь со слюной.
— Зосима, — сказал я тихо. — Ты слышишь меня?
Старец дернулся, его глаза открылись. В них еще теплилась жизнь, но я видел, как она уходит.
— Ты… ты проклят… — прошептал он. — Ты умрешь… как я… умрешь…
И он умолк. Его голова упала набок, и глаза остановились, глядя на небо, сквозь кроны кедров. Смерть пришла тихо, почти мирно.
Базиль подошел ко мне, остановился рядом. Молчал. Потом перекрестился — неловко, как человек, который делает это редко.
Я поднялся, посмотрел на Гарпанчу. Тот стоял у валуна, сжимая в руке пистолет, его лицо было бледным. Он не привык убивать своих — староверы были чужими, но все равно людьми. Его трясло.
— Ну что, — сказал я, стараясь. — Пошли вниз. Надо решать, что делать с золотом.
Костер горел едва-едва, прячась в глубокой яме, вырытой Иваном. Сверху — накинутые еловые лапы, чтобы свет не разносился по округе. Мы сидели в тесном кругу, каждый чувствовал чужое дыхание и слышал, как в темноте шуршат ночные звери. Вокруг стена тайги, густой, черной и враждебной.
— Уходить надо, — сказал Иван, растирая раненое плечо. — Возвращаться в форт. Утром староверы вернутся. Сейчас они в страхе, но потом страх пройдет, а злоба останется. У них старец погиб — для них это, как у вас царя убили. Они не простят.
— Я знаю, — ответил я, глядя на угли костра. — Погоня будет. И не одна.
— Погоня? Огнев? — спросила Пелагея, и в её голосе прозвучала тревога. Девушка сидела рядом со мной, и я чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от пережитого. Сейчас, в свете костра, она казалась ещё моложе, ещё беззащитнее, хотя я знал, что внутри неё стальной стержень, который редко встречается даже у мужчин.
Я ответил. Имея на руках столько золота, за которым все так долго охотились, мы автоматически превращаемся в мишени. Убить нас захотят все — от Огнева, до старообрядцев и тунгусов, тех, кто остался в живых. Причем, мишени очень громоздкие, маломобильные. Одна телега, груженная динамитом и золотом. С такой быстро не погонишь.
А значит…
— Нам нужно разделиться, — вслух произнес я.
Слова мои повисли в воздухе, и я видел, как лица товарищей меняются — от удивления до понимания. Пелагея первая кивнула, словно давно ждала этого предложения. Базиль нахмурился, но промолчал, давая мне договорить.
— Нас слишком мало, чтобы защищать и золото, и самих себя, — продолжил я, обводя взглядом круг. — Если мы останемся все вместе, нас выследят и перебьют поодиночке. Огнев не успокоится, пока не вернет свое. Тыкупча будет искать золото до последнего вздоха. Староверы жаждут крови за своего старца. Мы — дичь, за которой идет охота с трех сторон.