Хотя камера была спрятана в шлакоблоке стены, Кэтрин, казалось, точно знала, где она находится. Она смотрела в объективы так, точно желала обуздать технику. Полицейские наблюдали этот захватывающий спектакль, затаив дыхание, словно зрители, впервые пришедшие в театр.
Оператору детектора лжи, который отвечал за проведение эксперимента, тоже, казалось, передалось общее волнение. Он вошел в комнату обзора, чтобы сообщить результаты испытания.
— Никаких выбросов сигнала, никаких скачков кровяного давления, никаких изменений пульса, —ничего, — сказал он, покачав головой. — Либо говорит правду, либо я никогда не встречал подобной личности.
Толкотт несколько успокоился и с удовольствием расплылся в победоносной улыбке, предназначенной главным образом Нику. Но отчасти и его единомышленникам — Уокеру и Гасу Морану.
— Теперь, я думаю, вы удовлетворены, — сказал он. Ник вгляделся в изображение на экране монитора.
— Она лжет, — уверенно заявил он. Толкотт замер у двери.
— Карран, ради бога. Оператор полиграфа был настроен еще более решительно.
— Забудь об этом, Ник. Ты можешь одурачить меня, ты можешь одурачить себя. Но ты не можешь одурачить машину. Этой прелестной красотке не вскружить голову технике, ты понимаешь, о чем я говорю?
Ник отрицательно покачал головой.
— Можно одурачить и машину.
— Если ты мертвый, то пожалуй…
— Поверь мне. Это возможно.
— И как это ты вдруг стал таким спецем?
— Я знаю людей, которым это удалось.
— Кого же это, например?
— Есть один такой парень, — сказал Ник, направляясь к двери комнаты обзора.
— Да, — сказал оператор, хотел бы я с ним встретиться когда-нибудь.
— Когда-нибудь встретишься, — ответил Ник.
Толкотт быстро начал обхаживать Кэтрин Трэмелл, пытаясь спасти репутацию управления. Он стоял перед ней в коридоре здания и заискивающе извинялся за то, что ее вызвали на допрос. Кэтрин не обращала на него особого внимания. Она рассеянно улыбалась, будто была королевой, а Толкотт ее поданным в какой-нибудь заброшенной колонии на краю света.
Когда к ним подошли Уокер, Моран и Ник Карран, Толкотт говорил:
— Конечно, если бы это зависело от меня… Он поспешно осекся.
Уокер тоже счел нужным извиниться.
— Спасибо за то, что посетили нас, мадам Трэмелл. Надеюсь, мы не очень потревожили вас. Кэтрин лукаво улыбнулась ему.
V— Я с удовольствием провела здесь время. Могу я попросить кого-нибудь из вас, джентельмены, подвезти меня домой?
Она посмотрела на Ника. — Конечно, — сказал он.
— Благодарю.
Толкотт, Гас Моран и Уокер наблюдали, как они шли к выходу.
— Как бы не случилось беды, — заметил Моран.
— Уокер, — коротко сказал Толкотт. — Смотри, чтобы не было неприятностей. Никаких. Понятно?
Уокер все понимал.
Машина Ника, — норовистый серый с темно-бордовым «мустанг» с открывающимся верхом, стояла перед судом у тротуара. Он направил ее в поток других автомобилей и быстро помчался по Брайант-авеню.
Кэтрин Трэмелл зевнула и откинулась на удобном мягком кожаном сиденье, изогнувшись, как кошка. Уголки ее век чуть запали, выдавая усталость.
Ник искоса взглянул на нее.
— Тяжелый день? Она качнула головой.
— Да нет.
— Забавный?
— Отчасти.
— Конечно. Надуть эту машину нелегко, но, бьюсь об заклад, вы отнеслись к проверке, как к очередной игре. Ведь известно, как вы любите игры, правда?
Она кокетливо посмотрела на него, затем отвернулась.
— Если бы я была виновата и хотела перехитрить машину, это не составило бы мне труда.
— Нет?
— Нет. Это вовсе не трудно.
— Почему?
— Потому что я лгунья. Изощренная лгунья.
У Ника возникло ощущение, что с этого момента Кэтрин Трэмелл говорила чистую правду.
— Я лгунья по профессии, — добавила она. — И всю свою жизнь я совершенствуюсь во лжи.
— Чего ради?
— Ради чего? Для сочинительства, конечно. Мимо них пронесся гигантский шестнадцатиколесный грузовик, его водителю было так же плевать на плохую погоду, как и Нику, он обдал передние окна «мустанга» потоками воды. На мгновение Кэтрин и Нику показалось, что их поливает моечная машина, ветровые стекла были полностью заляпаны грязью. Какое-то время Ник ничего не видел, но не снял ноги с педали акселератора. Кэтрин Трэмелл это происшествие, казалось, ничуть не встревожило.