– Авдотьей Никитичной, – раздраженно крикнул Иосиф. – Но это же последняя стадия маразма, тупик! Как ты не понимаешь!? Из этого дерьма потом никогда не выберешься. Я не собираюсь себя хоронить под юбками и кокошниками. Это мерзость.
– А кто сказал хоронить? Я о другом… Встрять надо куда-нибудь, хоть чуть-чуть, на полшишечки. Засветиться, закрепить успех, а уж потом харчами перебирать. А ты всё мудришь чего-то, ломаешься, как принцесса. Учти, просидишь так до японской пасхи… Всё расхватают! Искать нужно свою нишу, не ждать. Сейчас всё меньше возможностей удивлять. Да что там удивлять! Речь уже идёт о том, что на сцене нужно шокировать. А это можно делать, между прочим, и без таланта. Я тебя не призываю показывать зрителям голую задницу, но если ты, действительно, считаешь себя артистом, то твори, а не лей слёзы на кухне из-за того, что тебя – такого гения – не понимают.
Грот произносил слова жестко, с издёвкой, желая вывести друга из себя. Но тот сидел и молчал, как будто обидные речи совсем его не касались.
Лёшка видел это и продолжал нажимать:
– Пойми: пародисты уже всех достали. Кому сейчас нужны эти долбаные горбачевы-ельцины? В театр тебе не пробиться. Забудь! Там – голяк, нищета. Не ходит народ по театрам. Вот на подлянку люди клюнут. Вспомни, как Боря дирижировал по пьяне оркестром, как обоссал колесо у самолёта. Все плевались, а смотрели, когда показывали в новостях. В этом направлении нужно развиваться. Клёво же! Цепляет, согласись. Ну, что ты молчишь?
Иосиф поднял голову и с видом человека, решившего провалиться в бездну, медленно, с ожесточением процедил:
– Да, всё правильно. Ну его, этот театр. Податься в оригинальный жанр, да так, чтобы все ахнули. Креатива, говоришь, хочут? Будет им креатив.
– Это другое дело, братишка. Здравый взгляд на жизнь. Главное – не сидеть, не ждать. Перед носом всё разберут, ничего не оставят эти шакалы. Прощёлкаем шанс. Даже Достоевский нам в своё время говорил: «В нашей странной России можно делать всё, что угодно». А уж в наше-то время и подавно.
– Он говорил, что «Красота спасёт мир».
– Какая нахрен красота? Хотя, знаешь, в спортзал тебе нужно походить, торс подкачать. Сексуальности в тебе ни на грош, а это теперь первое дело для артиста. Перевоплощаться будем, братишка. Будем?
Слово «перевоплощаться» зажгло Иосифа, глаза его сверкнули, и с этого времени в них всё ярче стал разгораться мерцающий дерзкий огонёк.
II
Любая благородная идея продолжает оставаться таковой ровно до того момента, пока она не подкреплена деньгами.
Под натиском неутомимого Грота первыми к ногам Иосифа пали кооперативные рестораны. Маркин поочерёдно выступал на двух площадках. На одной он развлекал народ в образе расфуфыренной принцессы челночного бизнеса, на другой «наезжал» на посетителей заведения под видом недотёпы-братка.
Смена амплуа и режима работы заставили Иосифа забросить утренники в школах и детсадах. Ему, прирождённому артисту, было жалко терять звонкую аудиторию, которая бодрила душу задорной реакцией на лицедейство и заставляла сердце трепетать, как у испытуемого перед проверкой на детекторе лжи. В окружении детворы, в чистой атмосфере неподдельного веселья, вдохновляющего гвалта он забывал о гнетущих его страхах, возвращалась утерянная способность радоваться малому.
В своих непостижимых, полных загадок снах Иосиф частенько переносился в удивительный дворец. Он знал, что это было единственное место, где можно избавиться от огромного, похожего на подгорелую хлебную корку, пятна, возникавшего на его лице аккурат к празднику седьмого ноября. Под сводами сияющих ярчайшим светом залов, под взглядами восторженных, удивлённых и удивительных детских глаз, не замечавших на нём столь явного уродства, пятно начинало бледнеть, а затем и вовсе исчезало.
Иосиф радовался исцелению, плакал, и тогда на стрекозьих крыльях к нему подлетала директор сказочного дворца – маленькая златовласая девочка. Она парила над его головой и, льстиво улыбаясь, голосом незабвенной Снежанки трижды повторяла:
– С лёгким паром, Иосиф Богданович.
Утром подушка артиста, ещё не проспавшегося после очередного ночного загула, была мокрой от слёз.
В один из дней в ресторане «У Кеши», где Маркин с успехом воплощал образ торговки-челночницы, его попросил задержаться у столика интеллигентный, стильно одетый человек. Узкое лицо посетителя обрамляли длинные русые волосы. Кучерявая светлая бородка, тревожный взгляд делали его исключительно похожим и на поэта-лирика, и на бомбиста-цареубийцу, которого вернули к жизни революционные процессы перестройки. Речь мужчины оказалась такой же несвоевременной, как и его внешность.