Говорить о непостижимой гармонии женского естества дядька Василий мог сколько угодно. Для меня, мальца, это было равносильно тому, что в Африку на сафари слетать. Меня тогда самого эта тема волновала, но глаза окончательно только Василий раскрыл.
Была у нас в посёлке девчонка, Фроська Сафонова. Долговязая, с расплывшимся лицом и сутулой фигурой. Та совсем ни с кем не дружила, не совсем в себе была. Зато за пригоршню семок или пару леденцов запросто могла штаны спустить, продемонстрировать, что у ей меж ног не так, как у нас, пацанов.
Тогда я не понимал, отчего меня раздирает любопытство. Забава, да и только.
– Настоящих баб, как в старину было, ноне днём с огнём не сыскать, – учил наставник, – всё больше или поперёк себя ширше, или тонкие и звонкие, без единого сколь-нибудь приличного бугорка в нужных местах. Какое от созерцания болезной худобы вожделение? Маета, да и только. Но всё одно – красиво и любопытно ведь даже у страшненьких баб. Колдовство, одним словом! Баба, она и есть баба. Создатель недаром непрестанно трудится над конструированием скульптурных форм всем земным кралям. То нам, мужикам, в утешение. Отрада и благодать за труды наши праведные. Кады с ихним полом правильно обращаешься, да мораль, где и когда положено, блюдёшь – одна радость от баб на земле, даже от убогих и неказистых. Есть у них завсегда, Федька, даже у худосочных и прыщавых, чем нас удивить. Когда-нибудь я тебе больше расскажу, чего наши бабы умеют. То, брат, без подготовки слухать нельзя: некоторые, кто мозгами послабже, умом тронуться могут. О-о-о, глянь, Дуська Шпякина огузком вертит. Чем не скульптура? Походка как у молодой козочки. Так бы и вдул! Э-эх, малец, тебе той прелести не понять, не постичь, ты всурьёз ни одну не любил. Красотища-то кака, просто праздник для уставшей души. Так бы и созерцал, с рассвета бы, и до самого заката, вместо обедов и ужинов. Так вот, я и говорю, жизнь нужно с азов постигать. В школе тебя ничему толковому не обучат. Вот я, к примеру, три класса зазря впустую высидел, и ничему толковому не научился. Зачем, спрашивается, в школу ходил?! Тебе сколько лет-то, шкет? Десять! Вот оно как. А ты до сих пор картоху чистить не умеешь, кашу варить, носки стирать, и чифирь заваривать. А ежели жрать нечего будет, тогда как… мамку звать будешь? Я в прошлом годе по весне месяц купырь грыз, да лебеду варил, пока на брошенный огород не напоролся. Картоха там мёрзлая была, но скусная, как Алевтинка Чудинова. У ей и дочка подрастает хоть куды. Вот дождусь, пока дозреет, и…я бы на твоём месте на примете её держал. Картинка – не девка! Я в том важном вопросе толк знаю.
– Так и у нас в том годе не жирно с припасёнными харчами было. Батька щурят с окунями таскал, на зайца силки ставил. Молоко, яйца. Чего жалобиться-то?
– Молоко, яйца! Откель мне, одинокому холостяку, такую роскошь взять? Я и скус-то забыл. Приземлённый он, батька твой. Куркуль. Погребушку под завязку набил, скотину развёл, а супружницу пинает да топчет. Маманю твою, красу распрекрасную, в серебряной оправе в красный угол ставить нужно… по причине ейного неземного совершенства. А он её ногами да вожжами. Это как! Без любви, брат, какая жисть, так – существование одно.
– А ты почём знаешь, что он её лупцует?
– Сам видел.
– Ага, в окна подглядываешь!
– Не подглядываю, бестолочь, красотой любуюсь. Маменька твоя особенная. С ейной фигурой не коров доить, на сцене красоваться. А он её вожжами! А потом в постели измывается. Не любит твой батька её, совсем не любит. Одна грудь у ей чего стоит. Я бы такую на руках носил.
– Мне почём знать, любит, не любит. Целуются… иногда. Тайком. Я вот родился. Говорят, что от любви. Или врут?
– Знамо дело – без любви не бывает. Была бы у меня така краля, я бы её разлюбезную холил да лелеял! Разве рядом с такой заснёшь? Какая там картоха с зайчатиной, какие вожжи! Там, ежели честно, без крупы и хлеба есть, чем голод утолить. Вот подрастёшь, я тебя с собой в романтическую командировку возьму, чтобы не на словах. Сам увидишь, о чём я тебе талдычу. Ты ночами-то крепко спишь?