качестве защиты католической веры, подвергавшейцся нападкам во время
Французской революции.], и он действительно охотно почитал христианский
дух ради такого романтического шествия. Он открыл свой молитвенник, желая
последовать литаниями святых, и обнаружил, что ни Святой Жорж, ни Святой
Александр, ни Святой Люсьен в списке не фигурируют. Литания Святейшему
Имени Иисуса, правда, напомнила ему его пасхальные идеи о Прекрасном
Имени Александра. Кроме того, он обнаружил, что занимается приобретением
тридцати лет и тридцати сороковых индульгенций.
Затем он прочитал историческую заметку о Молебствиях: оказалось, что в
Древнем Риме в это же время года происходили шествия в честь деревенских
божеств. В один миг эти слова изменили ход его мыслей, и он понял, почему
был так восприимчив к очарованию этой христианской церемонии. Его
языческая душа, в конце концов, ничем не обязана Шатобриану. Он закрыл
молитвенник, как если бы он закрыл Le Genie du Christianisme, начитавшись
им, и дал волю своему воображению. Для него всё это стало римской
процессией. Гимны, слышимые им, принадлежали древней религии. Святые,
которым они молились, превратились в Богов, которым он поклонялся. Птицы,
летающие над их головами стали предвестниками судеб. Дубовые ветви,
которыми были утыканы перекрестья распятий, оказались, опять-таки,
посвящены Юпитеру. Когда на каждой остановке священник в фиолетовой ризе
останавливался окропить четыре стороны света святой водой, то Жорж
представлял, что это Арвальский Жрец [Арвальские братья (лат. Arvāles
fratres, «братья пахари») - римская коллегия 12 жрецов, в обязанности
которой входили молитвы богам о ниспослании урожая и процветании общины
граждан.] взывает к Церере ниспослать будущий урожай.
Александр, марширующий прямо перед ним, добавлял чуточку реализма в эти
видения. На своей шее он носил золотую цепочку юного патриция, а что
касается его бежевых шорт и жакета, то они, уж если на то пошло,
подходили ему больше, чем античные одеяния.
Финальная точка благословения оказалась на крутом вираже дороге, и два
друга остановились, скрытые стеной. Они были рядом, встав коленями на
свои молитвенники, словно те оказались последними символами, которые
следовало растоптать. Жорж протянул руку в сторону своего
коленопреклоненного друга; и его рука, скрытая высокой травой, доставила
ему удовольствие прикосновением к ноге Александра.
Во время второго шествия они оказались на том же самом месте. Только шли
они в другом направлении.
Жорж решил, что на этот раз процессия проходит в Греции, но в Греции в
период её расцвета, и в Греции, в которой, прежде всего, нет Отца де
Треннеса! В его мечтах, к его восторгу, Александр уже представал в
пижаме; представал юным дворянином в отеле Рамбуйе; представал Папой - в
церкви колледжа; и юным римским патрицием. Теперь же он вообразил, что
находится на древней Афинской общественной ритуальной церемонии, подобной
тем, в которых принимали участие мальчики, именно мальчики, такие
мальчики как Александр, даже если в древности таких и не было. Он видел
фотографии фриза Парфенона, и заметил там марширующих эфебов, в
большинстве своём завернутых в хламиды, но некоторых и нагишом. Они тоже
сбросят хламиды на Гимнопедии [праздник в Спарте, отмечавшийся в июле в
течение 6—10 дней и состоявший из военных плясок, музыкальных и
гимнастических упражнений] в честь Аполлона и Гиацинта. Это было не
солнце Евхаристии, за подъёмом которого Жорж наблюдал над деревней: это
Аполлон пришёл разбудить Гиацинта, и покрыть его сиянием, лучшим, чем
любая хламида. Мальчик, ранее превратившийся в цветок, снова стал
мальчиком, но по-прежнему пах цветочным ароматом - ароматом лаванды,
сладким и более нежным, чем запах гиацинтов на рассвете.
Во время третьего и последнего шествия в прозрачном утреннем свете, Жорж
и Александр оказались разделены. Надзирающие находились близко, и не было
возможности изменить свои места в процессии. На этот раз оно не стало
прошлым, в котором Жорж черпал свое видение Олимпа, а напомнило ему
историю La belle Hélène [оперетта «Прекрасная Елена» Жака Оффенбаха,
основанная на мифе о похищении троянским царевичем Парисом Прекрасной
Елены, дочери Зевса и Леды и жены спартанского царя Менелая]. Он видел
эту оперетту в театре варьете и вспомнил одного или двух хористов, таких
же весёлых, как герой оперетты, напоминающий Святого Панкратия.