чрезмерным. Хуже того, это стало бы своего рода святотатством, чего я не
могу допустить.
Итак, решающее тайное сочинение по религиозному обучению состоится
послезавтра. Это даст нам возможность решить вопрос без уведомления любой
третьей стороны об этом прискорбном случае. Все, что вам нужно сделать,
так это написать посредственную письменную работу - естественно, не
слишком плохую - такую, чтобы вы гарантировано не получили приз. Если же
вас наградят accessit [поощрительным призом, от латинского «accessit» -
близко подошёл], то это совсем другое: он останется призом за вашу
хорошую память, воображение, иронию, и - я, конечно же, не повторю этих
слов - за ваше смирение.
- Я должен предпринять шаги для проверки вашего исполнения. Если я сделаю
вывод, что вы ослушались меня, то я буду вынужден передать ваше дело на
рассмотрение настоятеля: в этом случае вас публично исключат и ваше имя
будет вычеркнуто из списка наград и призов. Ваш выбор - потерять один
приз, или все ваши призы. Или, вернее, потерять приз или спровоцировать
скандал. И не делайте ошибку, презрев меня и вернувшись сюда в начале
следующего учебного года. Вы проделаете это путешествие впустую. Вам
придется изобрести какой-нибудь достойный предлог в интересах ваших
родителей. Я уже не буду говорить о том, что если вы солжёте им, то я с
готовностью объясню реальное положение дел. Однако, я предпочел бы
думать, что наша нынешняя беседа окажется последней. Нам больше нечего
сказать друг другу.
- Одно последнее слово. В прошлом вы имели обыкновение забавляться, делая
вид, что ищите моего совета в вопросе вашего чтения. Позвольте мне
порекомендовать краткий трактат монсеньёра Гамона, озаглавленный
«Двадцать три причины быть смиренным».
Отец Лозон встал и, шагнув к двери, придержал ее для своего посетителя.
Жорж понял сейчас, как страдали его бывшие жертвы, выслушивая подобное
порицание в отношении себя, даже если за этим не следовал совет насчёт их
будущего чтения. Злоключение Андре серьезно расстроило его, но, главным
образом, потому, что в это дело мог оказаться втянутым Люсьен.
Конечно же, его не слишком волновали чувства одного из Отцов колледжа;
так же, как его не беспокоили страдания Мориса и Отца де Треннеса. Но
сейчас он оказался в такой же ситуации, как и они. Он стал Робеспьером
Сен-Клода: тот начал с казни своих соперников, затем своих сообщников;
теперь же он оказался на собственной казни.
Он направился в пустынную спальню и бросился лицом вниз на свою кровать.
Тут ничего не отвлекало его от его мыслей: колледж безмолвствовал. И
последние минуты свободы перед наступлением ограничений позволили ему
понять полный масштаб постигшей его катастрофы.
Отец Лозон ничего не сказал о судьбе, которую он уготовил Александру.
Столкнувшись с выбором, он ни минуты не колебался. Как и предвидел
Люсьен, он охранял своего особого протеже - оберегал его так, чтобы
примирить его с Богом. Ему удалось разделить двух друзей окончательно и
навсегда. Он мог верить в то, что солнце светит по субботам в честь
Пресвятой Богородицы; однако это не мешало ему, как и Отцу де Треннесу,
видеть насквозь все их ухищрения. Лауреат l'Académie des Palinods положил
окончательный конец замечательному и прекрасному явлению - дружбе Жоржа и
Александра. Ныне казалось ясным, что его энергия и авторитет могли
проявляться и таким образом, а не только в его письмах, каждый абзац
которых начинался с «Я». Этот священник с искренними глазами, этот
добродушный исповедник, поступил как человек, понимающий, что был
одурачен двумя детьми; и как священник - священник, увидевший себя
осмеянным нечестивцами.
Каникулы, которые были так богаты перспективами, станут одинокими. А в
начале следующего семестра Александр не найдёт Жоржа в том общежитии, в
котором он должен был его найти. А что делать Жоржу со всем остальным -
исключение из Конгрегации, потерей приза, необходимостью придумывать для
родителей причину невозвращения в Сен-Клод? Словно всё вокруг перестало
существовать. Жажда небольшой удачи разрушила величайшее счастье в мире.
Жорж почувствовал себя побеждённым отчаянием, и его глаза наполнились
слезами. Они не были ложными: это был момент истины. Он плакал, когда его
дружбе угрожал Отец де Треннес: ему следовало выплакаться теперь, когда
она была уничтожена. Он пребывал в одиночестве, но подавил рыдания,
словно спальня была полна людей; как будто плакали и Люсьен, и Морис. Он