бывшего воспитателя студии, как можно было развернуться и начать
свидетельствовать против него? Какой милости он мог ожидать после
разоблачения всех своих противоречий, темных дел, и уклончивости? Нет,
шантаж нельзя устроить повторно.
Кроме того, Жорж не видел обоснованного сравнения между его ситуацией
по отношению Александру, и ситуацией Люсьена по отношению к Андре. Вне
колледжа Люсьен и Андре могли совершенно свободно встречаться, так как их
семьи были знакомы, а они провели вместе один школьный год и долгие
каникулы. И притом, исключили Андре не в результате открывшейся связи
между ними.
А Жорж и Александр были скомпрометированы отношениями друг с другом.
Разлучённые, они не смогут иметь посредника. Несмотря на своё
хвастовство, Морис находится в руках Отца Лозона. После той сомнительной
ночной сцены с Отцом де Треннесом он, определённо, попал под подозрение,
чтобы он не говорил. Его письма просматривались и читались так же
тщательно, как и письма его брата. Меры, которые были обрисованы Жоржу,
показывали, что ничего не было оставлено на волю случая. Жорж наконец-то
повстречал равного себе.
«1 июля. Праздник Драгоценной Крови Господа нашего Иисуса Христа
[праздник, включаемый в общий католический календарь с 1849 по 1969
год.]. Литургические украшения красные». У Жоржа текла точно такая же
драгоценная кровь, текла по его венам, и он мог предложить свою кровь на
обмен. И у него ничего бы не осталось, только память об этом мистическом
союзе, как о процессии Святого Сердца, о которой он уже получил
напоминание, и о Содружестве драгоценной крови, в которое однажды
завербовал его Люсьен.
Он прочитал ниже: «И кровь Агнца послужит вам знаком». И другие
воспоминания стали тесниться в его голове: молитва, включающая кровь
Агнца, произносимая Отцом де Треннесом, надевающим облачения; плакат в
комнате Отца Лозона; рождественский жертвенный ягненок.
В галерее над Александром и лицом к Жоржу молился корректор их ошибок.
Он закончил свою мессу раньше обычного: без сомнения, он ждал - посмеет
ли его экс-кающийся подойти к столу причастия. Жорж не пошёл. Александр,
должно быть, получивший аналогичные указания в отношении себя, тоже
остался на месте. Может, он снова думает написать Папе Римскому в знак
протеста? Но, как он сказал, все это не считается, для него.
Во время послеобеденных занятий в студии Жорж, как всегда по субботам,
пошел на исповедь. Он вдруг решил попытать свою удачу, искушая Бога. Он
нагло эксплуатировал идею, подсказанную ему Люсьеном сразу же после
случая в хижине.
Люсьен, при подобных обстоятельствах, неожиданно увидел свет в 10:35
пополудни 6 октября; Жорж увидел то же самое в 3:30 пополудни 29 июня.
Разве Александр в один прекрасный день пасхальных каникул не сообщил Отцу
Лозону, что внезапно обрёл благодать? Будет и на нашей улице праздник:
теперь подошёл черёд Жоржа испытать и очищение и просветление. Если он не
пребывает в состояние благодати, то настало время что-нибудь сделать в
этом направлении. Академик из Académie des Palinods должен выслушать, как
Жорж поёт палинодию [род стихотворения в древности, в котором поэт
отрекается от сказанного им в другом стихотворении.]. Он выступит, помня,
что ему запрещено снова скрещивать мечи со священником. Дружба, которую
он взлелеял с Александром посредством святого причастия, должна неизменно
зависеть от исповеди: пусть таинства еще раз придут им на помощь.
Опускаясь на колени в исповедальне, Жорж был сильно взволнован. С большим
чувством в голосе он произнёс:
- Отец, умоляю вас, выслушайте меня.
Его кающееся поведение должно было продемонстрировать, что это не
бравада. Он заявил, что хочет компенсировать преднамеренные упущения
своих прошлых исповедей.
Начал он с того, чтобы признал все грехи, в которых не признавался с
момента своей первой исповеди в Сен-Клоде. После чего, усугубляя,
выставил себя самым порочным существом, которое только можно себе
представить. Тем не менее, он настаивал, что в этот позор, открывший его
во всём своём непотребстве, он никогда никого не вовлекал. Он говорил тем
же самым тоном, которым пользовался Андре при разговоре с настоятелем.
Он, по его словам, желая дружить, на самом деле, должен был заставить
себя забыть свой презренный грех, а не умножать его; он хочет обрести
непорочность и свет.
Раскаяние, продемонстрированное им в отношении мнимых грехов, которые