вверяю его вашим наиболее ревностным молитвам; он уже есть в моих. Я
очень глубоко скорблю при мысли, что этот мальчик покинет колледж, чтобы
никогда сюда не вернуться; он стал так не похож, увы! на того мальчика,
который когда-то пришел к нам!
Жорж был сражен в самое сердце; тем не менее, ему удалось усилием воли
удержать себя в руках и спросить:
- Отец, должен ли я винить себя, видя, что моего младшего друга исключают
за ту же вину, за которую я был прощен?
- Я не равнодушен к вашим угрызениям совести, но пусть они не скрывают
каких бы то ни было сожалений! На самом деле у вас нет никаких причин
сожалеть из-за потери такого юного друга. Сопротивление, с которым он
противится труду на благо своего собственного спасения, вполне может
привести его к ещё большой опасности. Именно поэтому я, не колеблясь,
принес его в жертву. Дружба между вами уже не возможна. Она оказалась
слишком уж страстной, тем самым вызвав самые большие меры
предосторожности. Обстоятельства, при которых вы поспособствовали ей,
навсегда деформировали её природу. Оставьте её разбитые остатки на дне
той пропасти, которой вы избежали.
Отец поднялся, по-видимому, чтобы показать, что собеседование
закончилось, но Жорж, онемевший, пораженный остался в своем кресле. Отец
Лозон нагнулся и поцеловал его в темя - ради того, чтобы
продемонстрировать, что прегрешения Жоржа прощены, или же в порядке
очищения? Это был поцелуй мира и прощения, действительно достойный
человека, который аналогичным образом закрыл дело о записке Александра:
то окончательное закрытие точно также было скреплено святым поцелуем.
За ужином Жорж обнаружил в своем ящике сообщение от мальчика. Он с
нетерпением ожидал возможности оказаться в постели, чтобы прочитать
записку при свете фонарика. Он должен был проделать подобное в первый раз
за этот семестр. Наконец, укрывшись одеялом, он прочитал эти строки:
Жорж
Всё как на пасхальных каникулах: я поклялся, что напишу тебе, и делаю
это. Но это нелегко. Мы старались быть такими осмотрительными! Так или
иначе, мы должны продержаться до конца. Ты снова склонился под бурей, как
тростник - за что я восхищён тобой, ибо мне никогда не удавалось такое -
но ты можешь быть совершенно уверен, что я буду противостоять
случившемуся лучше, чем дуб. Лозон считает, что может сломать меня,
сказав, что я не вернусь в Сен-Клод, чтобы не повторилось случившееся с
Морисом - вероятно, ты именно об этом упоминал - а ещё он отобрал мою
роль пажа в пьесе. Мы скоро разыграем свою собственную пьесу ему во
благо, и он избавится от нас. Он много знает - наконец-то я могу открыто
бросить ему вызов, но он не знает, что мы поклялись никогда не
расставаться. Пришло время, когда он должен узнать и об этом тоже. Так
как нас уже решили разделить, то мы должны воссоединиться навеки, убежав.
Навсегда! Разве это не прекрасно?! Навсегда, и подальше от всех этих
людей. Навсегда соединиться нашей кровью. Навсегда.
Александр
PS. Для нас будет легче сбежать из дома, чем отсюда.
Жорж был потрясён. Он ни минуты не сомневался в своей удаче. Он
поцеловал эту записку даже более пылко, чем ту, полученную им первой, и
поцелованную под прикрытием его Вергилия. И вылез из укрытия.
Ему стало жаль, когда он обнаружил, что Люсьен спит: воспитатель
замешкался в их конце спальни, и старину Люсьена одолела сонливость.
Жоржу хотелось поведать ему хорошие новости. То была действительно
Хорошая Новость - весть о большой радости от его возвращения в религию.
Ведь Люсьен снова оказался его спасителем, даровав ему освободительные
слова: «ты должен оставить все, последовав за мной». С кафедры в
трапезной Жорж прочёл вслух слова, ставшие настоящей заповедью: он должен
страдать, независимо от того, что потребуется от него, чтобы угодить
своему возлюбленному и желанному. А разве не Люсьен сказал: если у тебя
есть настоящий Друг, то ты можешь столкнуться со всем чем угодно?
Правда, он даже не мечтал о побеге с того дня, когда из-за Андре у него
появилась мысль совершить подобное; даже тогда он намеревался вернуться
домой, а теперь он должен был сбежать из дома. Он осознавал, что дело
принимает серьёзный оборот. Но, не был ли этот путь к Александру
единственным, остававшимся ему?
Послание Александра освободило Жоржа от бремени, точь-в-точь как его
исповедь; но совсем по-другому! Теперь он был уже не один перед лицом